Все цветы мира

Джону было восемь, когда на его виске появился первый цветок. Он помнил, что его отец тогда поджал губы, а мама — сделалась обеспокоенной и встревоженной. И ещё помнил, что никто ничего ему не объяснил: что значит эта яркая, почти кричаще-красная роза на его лице. Почему она так болит. К утру рисунок исчез, однако вслед за ним появился другой, и ещё, и ещё. Новые цветы; новые оттенки; новые вспышки дискомфорта — мимолётные, но мучительные. Впоследствии Джон установил точный временной диапазон существования каждой из отметин: синие ирисы сходили часов за пять-шесть, красные розы держались все двадцать четыре, нежные бледно-розовые орхидеи оставались на добрую неделю, если не на все полторы. Чёткий природный механизм, целиком и полностью соответствующий началу периода заживления тех или иных повреждений, которых сам Джон никогда не получал. Такая вот выходила градация: синяки — ссадины — глубокие раны, превращающиеся в шрамы. Романтичное, жуткое и бессмысленное отражение страданий его родственной души. К пятому разу матушка наконец растолковала ему, что с ним происходит. Точнее, даже и не с ним, а с кем-то, кого Джон знать не знал. С кем-то, кто был с ним связан. — Ему причинили боль, — так она сказала; мама, на лице и на теле которой Джон не видел ни одного цветка. — Твоему соулмейту. Соулмейт. Красивое обозначение, как для кого-то, кто на регулярной основе делает из тебя расписную вазу. Годам к двенадцати Джон его возненавидел. Всё ждал, когда же это закончится, когда можно будет надеть футболку вместо водолазки с длинным рукавом, чтобы не светить запястьями и предплечьями, испятнанными соцветиями. А чёртов соулмейт всё не унимался. Там, где едва-едва успевал сойти один цветок, моментально появлялся новый. Его спина представляла собой жуткое аляповатое зрелище, поди разбери, каких цветов там было больше. Синий, красный и розовый накладывались друг на друга, как полосы перекрёстных рубцов. Настоящий букет. Родители считали, что его родственная душа угодила в беду. Джон — в свою очередь — был уверен, что она делает это назло, чтобы его позлить, чтобы его помучить. Не раз и не два он ввязывался в драку, надеясь, что вид его собственных гематом, превратившихся на теле его соулмейта в грёбаные цветы, что-то изменит; но, похоже, человеку, предназначенному ему свыше, не было и дела до какого-то там Джона МакТавиша. Когда Джону было семнадцать, орхидеи вылезли на его шее. Прежде здесь, бывало, проявлялись ирисы: будто отметины от пальцев, следствие попытки задушить. На этот раз он проснулся, хрипя, захлёбываясь, раздирая себе горло ногтями. Перебудил и перепугал весь дом. Примчалась испуганная мама, сделавшаяся совершенно белой, как полотно, при взгляде на него. — Что там? — спросил Джон. Кожу тянуло и пекло. — Это… — в глазах матушки стояли слёзы. — Это уже слишком, Иэн. — Знаю, — замерший в дверях его комнаты отец тоже был бледен. — Да что такое? — не выдержал Джон. Вскочил с кровати, вылетел в коридор, минуя родителей. Зажёг свет в ванной. И едва не закричал, встретившись взглядом со своим отражением. Цветы оплели его горло, будто колючая проволока. В промежутках между бледно-розовыми соцветиями виднелись шипы, которых у настоящих орхидей не было; и шипы эти, казалось, вот-вот готовы были вонзиться в его плоть, оставив самый настоящий шрам. Как от верёвки. Как от неудавшегося повешения. Это… не было чем-то, что можно было оправдать. Больше нет. Его соулмейт пытался покончить с собой. Родители зачем-то отправили Джона к психотерапевту. Тот показывал ему идиотские картинки и задавал идиотские вопросы. Выявление суицидальных мыслей, так это называлось. Джон никогда не думал о смерти. Психотерапевт требовался его ненормальной родственной душе; не ему самому. А этот ублюдок — со временем Джон заключил, что подобная частота повреждений попросту не может принадлежать женщине — останавливаться не собирался. И, что самое печальное, разорвать эту нелепую, абсурдную, построенную на страдании связь между ними было невозможно. Хотя Джон не планировал когда-либо встречаться со своим соулмейтом — нет уж, спасибо огромное. Красивая цветочная сказка, о которой шушукались по углам другие, давно стала его ночным кошмаром. Если бы он и увиделся с тем, кого уготовила ему судьба, то лишь для того, чтобы спросить: «Какого хера?». В принципе, этот вопрос озвучивался Джоном неоднократно, но ответить на него было некому. В день его совершеннолетия орхидеи добрались и до его лица. Прежде здесь — на висках, на переносице, под глазом, в уголке рта — с завидной стабильностью расцветали розы и ирисы; а вот шрамов не было. Теперь обнаружилось сразу несколько издевательски-розовых очагов боли. Над правой бровью; возле левого уха; на подбородке. Куда он умудрился снова вляпаться, этот безрассудный болван? Неужели так сильно хотел сдохнуть? — тогда стоило довести начатое до конца вместо того, чтобы бесконечно останавливаться на полпути. Бывали дни, когда Джон искренне желал ему смерти, хотя матушка говорила, что нет ничего страшнее подобной потери. Но им с отцом повезло — ни один из них не истязал другого свидетельствами своих ран, превращёнными в соцветия. Джон, пожалуй, предпочёл бы, чтобы цветы на его теле сделались чёрными. Это означало бы, что родственную душу он утратил и что больше ему не придётся прятать под многочисленными слоями одежды эти недвусмысленные отголоски чужого страдания; искать им оправдания; натыкаться на сочувственные улыбки. Ни у кого из его знакомых не было соулмейта, стабильно превращающего себя в бифштекс. Джон, наверное, хотел бы не иметь соулмейта вовсе. Считалось, что к нему будет тянуть. К тому самому, к предназначенному. Что — осознанно или нет — ты всё равно обретёшь увлечение и цель, которые приблизят вашу встречу. Однако большая часть людей благополучно доживала до старости, так и не отыскав свою вторую половинку; Джон малодушно радовался этому факту. Он не отказался бы от подобной участи. — Ты слишком к нему строг, — оправившаяся от потрясения матушка заняла сторону его соулмейта, и это не добавило Джону очков любви к своей родственной душе. — Похоже, ему пришлось пережить многое. — Не мои проблемы, — буркнул Джон. И ожесточённо потёр скулу, в очередной раз украшенную крупным ирисом. Кожа под рисунком горела. — Посмотри на меня, я выгляжу как чёртов клоун. Мама тяжело вздохнула. Джон знал, что она тоже втайне надеется на то, что её сын никогда не встретится со своей родственной душой; в конце концов, этот его соулмейт мог оказаться чокнутым мазохистом. Или сектантом. Или членом преступной группировки. Или… …ну, скажем, военным. Дело было совершенно не в этом предположении. Джон пошёл в армию не из-за этой призрачной вероятности. Он хотел быть сильным, вот и всё. Хотел кого-нибудь защитить. Хотел прожить жизнь правильнее и достойнее, чем его тупоголовый соулмейт, не перестающий влипать в неприятности. И наконец-то забыть о сраных цветах. Первый же год службы по контракту, после муштры в академии, дал ему понять, что травмы здесь — обычное дело. Он быстро сделался к ним привычен и даже равнодушен; научился обращать на них не больше внимания, чем на назойливых мошек, донимающих солдат на плацу. А самое главное — никого здесь не интересовали рисунки на его коже. В конце концов, родственным душам его сослуживцев тоже доставалось. Кое-кто из его армейских приятелей взял моду подшучивать над ним, мол, не мой ли ты соулмейт? Ни у одного из них, естественно, не было длинного и глубокого шрама на горле. Таких безбашенных не водилось даже тут. Его проклятая вторая половинка продолжала бить чужие рекорды. В ОТГ-141 Джон попал по рекомендации капитана Прайса. К тому моменту он успел заслужить определённое признание среди своих: как отменный снайпер, неплохой подрывник и шумный шотландский шут с не закрывающимся ртом. Прайс утверждал, что именно такого бойца и недоставало отряду; что ж, Джон не возражал против того, чтобы сменить одну военную базу на другую. Команда была небольшая: всего три человека, не считая самого Прайса и его, Джона. Здесь уже имелась сработанная двойка — Кайл «Газ» Гэррик и Гари «Роуч» Сандерсон, с которыми Джон «Соуп» МакТавиш подружился почти моментально. А вот ему самому достался в напарники… — Удачи, — пожелал Кайл перед его первой миссией в составе ОТГ-141. — Она тебе понадобится. Прозвучало сочувственно. Тогда Джон не понял, с чем была связана эта его неуместная жалость. Дошло — несколько позже. Когда он прибыл на взлётную полосу, добрался до готового отправляться вертолёта и встретился с безразличными карими глазами лейтенанта Саймона «Гоуста» Райли. В штабе о нём упоминали редко, а если и поднимали тему, то неизменно — со священным ужасом. Говорили, Райли из этих, из совсем, напрочь, на голову отбитых; молчаливый сукин сын в дебильной маске, которому уже нечего терять; антропоморфный робот, обделённый эмоциональным интеллектом. Как-то так он в их первую встречу и выглядел, этот Гоуст. Высоченный громила с пластиковым черепом вместо лица. Не то чтобы Джона это смутило. Его родственная душа была одержима идеей дойти до состояния ходячей отбивной — куда хуже-то? — Эй, элти! Будет жарко, а? — такой была его, Джона, первая реплика, адресованная новоиспечённому напарнику. — Займу тебе место в вертолёте, идёт? Что тогда сказал сам Гоуст, он уже не услышал. Может, и выругался. Может, лишь поморщился. Может, попросту уставился ему в спину своим фирменным ледяным взглядом™. Со временем Джон выяснил, что взгляды эти заменяют Гоусту коммуникацию и что обыкновенное человеческое общение словами через рот тот большую часть времени предпочитает игнорировать подчистую. Ну, если не считать его сомнительного юмора. Кривобокого и своеобразного, как и все социальные взаимодействия в исполнении Гоуста в принципе. Джон и проникся-то им скорее вопреки, чем из-за. Сложно не смягчиться по отношению к напарнику, из раза в раз прикрывающему тебе спину и вытаскивающему тебя за шкирку из заварушки. Пускай он и корчит из себя волка-одиночку, недовольного тем, что ты дышишь его воздухом. На поле боя Гоуст реально впечатлял. У него была какая-то запредельная, нечеловеческая скорость рефлексов, там, где остальные снимали по одному противнику, он умудрился положить четверых кряду; но больше всего Джону в нём понравилось не это. Куда более приятным обстоятельством было то, что Райли не рвался ничего о нём выяснять. Любопытные, общительные Роуч и Газ вот пытались. Несколько раз разговор заходил о родственных душах, и Джону пришлось пережить пару-тройку неприятных диалогов на эту тему, прежде чем до парней наконец-то дошло, что обсуждать её он желанием не горит и что от романтичной идеи встречи с соулмейтом он бесконечно далёк. Гоуст был совсем другим. В первую очередь: он вообще не любил открывать рот за пределами заданий. Во вторую: ему было абсолютно насрать на то, отыскал ли Джон своего соулмейта. Что ж, Джон не спрашивал и о его собственном. Райли не производил впечатления человека, которому интересна вся эта хрень. Его вообще сложно было вообразить себе в этом контексте. Соулмейт, как же. Для того, чтобы обрести свою родственную душу, нужно обладать, собственно, душой. А Гоуст весь был отмороженный — с его холодными мёртвыми глазами, безразличными интонациями и многослойными плотными шмотками. В отношении последнего факта Джон, пожалуй, ощущал с ним какую-то даже близость. Он провёл половину жизни, пряча оставшиеся от чужих ран цветы под одеждой. Может, и у Гоуста соулмейт был — из этих. Из ёбнутых на всю тыкву. Было бы славно узнать, что такие существуют не в единичном экземпляре. Что Джон не единственный, кому досталось… это. Это периодически продолжало напоминать ему о себе новыми соцветиями, хотя в последние годы подобное случалось всё реже. Во всяком случае, больше не доставалось лицу: Джону не улыбалось оправдываться перед новыми друзьями за садик английского лорда на своей морде. А всякие там мелочи вроде россыпи ирисов на правом плече — подозрительно напоминающие гематому от приклада, сродни той, что образовалась на его собственном — легко можно было игнорировать. Если уж выбирать между Гоустом и своим соулмейтом, Джон предпочёл бы первого. И сердцем, и разумом. К тому же его родственная душа была всего-навсего красивой идеей, давно ставшей рудиментом; связью, в которой он не нуждался; человеком, которого он мог никогда не узнать вживую. Гоуст — не такой уж, на самом-то деле, и бесчувственный — был настоящим, осязаемым и материальным. Вполне лояльным к Джону МакТавишу. По мере их тесного напарнического взаимодействия тот потихоньку оттаивал и смягчался по отношению к нему. Взял моду называть его Джонни. К вящему ужасу Газа. И в какой-то момент между ними даже возникло нечто вроде… как бы сказать… — Джонни, как слышно? — Порядок. — Думал, мы потеряли тебя. …приятельских взаимоотношений? — Мы друзья, разве нет? — Мы напарники. Дружба не прописана в уставе, Джонни. — Как и ношение маски. …близости, завязанной на беззлобных переругиваниях? — Осторожнее с доверием, сержант. Близкие ранят больнее всего. — Хороший совет, элти. Когда я вырасту, я хочу стать таким же как ты. — Ты хочешь стать лучше меня. …странного рода взаимного тепла? — Что это: две ноги и много крови? — Удиви меня. — Половина собаки. — Зря я спросил. …поделённого надвое приглушённого смеха? — Хочешь моё сердце заполучить. — А оно у тебя есть? — Ледяное. …неловкого флирта? — Так я тебе нравлюсь? — Ты нравишься мне живым. …чего-то на грани с рискованным заигрыванием? Матушка ошибалась. Вот что Джон собирался заявить ей при следующей же встрече. Для того, чтобы кто-то умудрился вскружить ему голову, этому кому-то вовсе не нужно было являться его родственной душой. Пожалуй, скорее наоборот. Что он знал о своём соулмейте — кроме того, что тот регулярно превращал своё тело в боксёрскую грушу? О Саймоне «Гоусте» Райли Джон выяснил значительно больше. Как и полагается порядочному британцу, тот потреблял просто-напросто неприличное количество чая в сутки; отличался педантичностью, граничащей с обсессивно-компульсивным, во всём, что касалось служебных ритуалов вроде ухода за оружием; ненавидел повторять одно распоряжение дважды; и никогда, ни при каких обстоятельствах не снимал эту свою уродскую балаклаву с рисунком черепа. На миссиях к ней добавлялась пластиковая маска, но и вне контекста заданий Гоуст с этой тряпкой не расставался. Абсолютным максимумом, дозволенным команде, была нижняя треть его лица. Да и эту роскошь ещё нужно было заслужить. Впервые Джон увидел его обнажённый подбородок месяц на третий их сосуществования. Он тогда выбрался на улицу перекурить — иногда тянуло нахлебаться дыма до рези в лёгких, — а Гоуст зачем-то увязался за ним следом, хотя компанейским человеком не был и обыкновенно предпочитал одиночество. Ну, так утверждал Газ. Сам Джон наблюдал обратное. Как раз успел прикурить и затянуться, когда на ступеньках показался Райли. Какой же он всё-таки был огромный — высоченный, с этим его метровым размахом плечищ. Наверняка на ощупь весь каменно-твёрдый, сплошные мышцы. Джон и сам был крепкий, но на фоне здоровяка Гоуста слегка терялся даже он. Совсем не его типаж, если подумать. Джон всю жизнь западал на тоненьких, воздушно-нежных девиц. А тут… — Будешь? — он протянул Райли ополовиненную пачку, стоило тому приблизиться. — Первая раковая палочка в подарок. Гоуст хмыкнул. В сгущающихся сумерках его глаза, и без того тёмные, казались совершенно чёрными; чёрной была и балаклава, и заштрихованная углём кожа в прорези в ней. Только ресницы — светлые. Наверное, блондин. Джон размышлял об этом чаще, чем мог себе позволить. Думал ли и Гоуст о нём в этом смысле? Или он был из тех, кто всю жизнь дожидался встречи с соулмейтом? Весьма абсурдное предположение — в отношении Саймона Райли. Приглашение он принял без возражений. Джон чиркнул зажигалкой; Гоуст поднёс кончик сигареты к взволнованно подрагивающему огоньку, кивнул, отстранился. Немного отвернулся, так, что теперь Джон видел лишь его чёткий профиль. Закатал эту свою балаклаву — молча, без предупреждения. Он это умел. Заставать Джона МакТавиша врасплох. Высокий ворот куртки достигал его подбородка, так что на виду оказалась лишь крохотная часть его лица: тяжёлая линия челюсти, сдержанная — рта. Бледная кожа. Пугающий контраст с его обычным визуалом. Гоуст затянулся. Джон запоздало вспомнил о приличиях и отвёл взгляд. Надо ему было так залипнуть? Долгую минуту оба молчали, и Джон не знал, в каком Гоуст был настроении и как многое мог бы ему позволить. Может, сдвинуться, задеть его плечом? — нет, между ними слишком большое расстояние для того, чтобы это сошло за случайное соприкосновение. И потом, чего Джон этим добьётся? У них сейчас — одни подколки и намёки, подначивания и полутона. Ничего внятного; ничего определённого. Он понятия не имел о том, как это происходит между двумя мужчинами. Кто должен делать первый шаг. — Хороший вечер, — выдавил Джон, когда тишина сделалась невыносимой. Гоуст не ответил. — Не знал, что ты куришь. Молчание. — А производишь впечатление такого правильного мальч… — Джонни, — Гоуст повернул к нему голову, — будь добр, закрой рот. Заткнулся Джон не из-за этой просьбы. Скорее — потому, что кислород в лёгких у него вдруг закончился. Осталось только болезненное жжение. На подбородке у Гоуста был крупный крестообразный шрам. Джон едва ли сумел бы рассмотреть его, не будь Райли настолько белокожим. Почему-то захотелось рефлекторно притронуться к собственному лицу, хотя никаких цветов на нём не появлялось, может, с месяц. В последний раз был ирис на виске; Джон и сам наставил себе огромное количество синяков во время тренировок, такие мелочи в учёт не шли. И всё же… Он очень хорошо помнил отметину, появившуюся на его подбородке несколько лет назад. Две ветки орхидей, унизанные мелкими цветками. Очертания и размер были… — Что такое? — Гоуст коснулся его плеча, и Джон очнулся. — А? — для того, чтобы поднять взгляд на уровень чужих спокойных глаз, ему потребовалось приложить некоторые усилия. — Да отлично всё. — Не ожидал, что ты послушаешься, — Райли слегка щурился. Джон беспомощно дёрнул плечом: — Я вообще полон сюрпризов. — Это точно, — Гоуст смотрел выжидающе. Пришлось неуклюже оправдаться: — Просто… не к месту накрыло чувством дежавю. Бывают же совпадения. Бред какой-то. Гоуст не мог быть его соулмейтом. Конечно, нет. Они же не в грёбаном ромкоме. К тому же лейтенант Райли — последний, кого можно заподозрить в попытке свести счёты с жизнью. Этот скорее перегрызёт смерти глотку. С него станется. Зашелестела ткань: Гоуст вернул балаклаву на место. Недокуренная сигарета осталась тлеть в его пальцах. Джон прикрыл глаза, сглотнул. Спросить или не спросить? «Эй, чувак, у тебя случайно нет странгуляционной борозды на горле? А то, знаешь ли, у моей родственной души она есть наверняка, и я тут подумал… вдруг это всё-таки ты?» Ну да. Топ-пять способов потерять какие бы то ни было шансы на развитие адекватных взаимоотношений с мужиком, на которого ты (чуточку, немножко, едва-едва) запал. — Я, э-э… уже пойду, — промямлил Джон. И, швырнув сигарету на асфальт, безжалостно растоптал её подошвой берца. — Завтра рано вставать. Гоуст не стал его останавливать. Гоуст никогда его не останавливал. Будь он его соулмейтом, существуй между ними некая связь сверх той, что они построили на совместных миссиях, и разве Райли не вцепился бы в его запястье, не удержал бы, не объяснился бы? Целую жизнь Джон говорил себе, что не хочет ничего знать о своём соулмейте. А теперь, из-за какого-то крошечного совпадения, вдруг… Выдумал себе невозможное и немыслимое — про него и о нём. Гоуст оперативно развеял его сомнения, да и надежды, в общем-то, тоже. Джон уже и не помнил, почему Газ поднял эту тему. Они торчали втроём на общей кухне, лениво перекидываясь в картишки накануне миссии в Афганистане. На следующий день их ждал вылет в горячую точку, и всем, как водится, было чуточку неспокойно и нервно; хотелось отвлечься, разгрузить мозги; может, из-за этого Гэррик и ляпнул: — Как думаете, наши родственные души знают, кто мы такие? Из всего отряда на тот момент соулмейта встретить повезло лишь капитану Прайсу (который, впрочем, держал личность этого самого соулмейта в большом секрете от команды). Вопрос-то был злободневный, хотя Джон предпочёл бы, чтобы Кайл придержал язык за зубами. — Откуда? — вяло поинтересовался Роуч. К тому времени карты окончательно изжили себя как внятное развлечение. — Ну, — Газ замялся, — какое-нибудь сквозное ранение ведь будет выглядеть на теле родственной души… Заминка. К концу реплики его голос приобрёл вопросительные нотки. Разумеется. Родственная душа Кайла никогда не получала внеочередную порцию свинца в плечо. Не всем выпадала возможность пережить этот уникальный опыт. — Как орхидея, — неохотно буркнул Джон. — Всё, что позже превратится в шрам, выглядит одинаково. В цветочной версии. И немедленно приковал к себе любопытные взгляды. Лучше бы промолчал. — Ага, — Гэррик почесал переносицу. — Вот тебе, МакТавиш, точно достался какой-нибудь морпех. Не думал об этом? Джон пожал плечами. — Главное, чтобы этот его соулмейт был на нашей стороне, а не… — Роуч поиграл бровями; Газ хохотнул. Джону было совершенно не смешно. Спасение пришло откуда не ждали. — Развлекаетесь? — холодно спросил уже изученный им до последней нотки голос, и, вскинув голову, Джон встретился с тёмными глазами лейтенанта Райли, замершего в дверях. — А, Гоуст! — оробевший Гэррик мужественно изобразил — довольно фальшивую — радость. — Присоединишься к нам? Последнее, чего можно было ожидать от кого-нибудь вроде Саймона Райли, — это что он, собственно, присоединится. До отбоя оставалось минут пятнадцать, а его отряд очевидно страдал какой-то хернёй. Гоусту полагалось разогнать их по койкам и, может, устроить профилактическую взбучку. Однако вместо этого Гоуст кивнул. Смотрел он при этом на Джона — не отрываясь. — Что? — Джон неловко потёр колючий подбородок. Следовало побриться. — У меня что-то на лице? Гоуст покачал головой, прервал этот жутковатый и, чего уж там, волнующий зрительный контакт и опустился на диван. В считанных дюймах от бедра Джона. Ещё немного, и задел бы его коленом. Сержант МакТавиш рисковал дойти до температуры кипения. — А мы тут обсуждали родственные души, — неуверенно начал Гэррик, перетасовывая карты. — Гм, — отозвался Райли. Поди разбери, что это должно было означать. — Как по-твоему, лейтенант, есть у нас шансы их встретить? — У тех, кто этого хочет, — влез Сандерсон. И поиграл бровями. — МакТавиш вон скорее удавится. — Я бы тоже на его месте задумался о том, нужна ли мне такая срань, — Гэррик сделал большие глаза и взглянул на Джона сочувственно. Тот скрипнул зубами. Жалость была в разы неприятнее подначиваний и шуточек. — Никогда не видел ни на ком столько цветов. Наверняка это охренительно боль… — Достаточно, — от Гоуста повеяло прямо-таки арктическим холодом. — Ладно, ладно! — Гэррик торопливо поднял ладони в воздух. — Никаких больше обсуждений соулмейта Соупа. Кстати, что насчёт твоего? Тишина. Взгляд у Райли сделался убийственным — так он, вероятно, выглядел, когда выслеживал врага в прицел. Кто Джона за язык-то потянул? Зачем-то же он прошептал — вместо того, чтобы сменить тему: — Ты знаешь, кто он? Форменная глупость. Он вовсе не собирался спрашивать. У них с Гоустом была негласная договорённость на этот счёт — не обсуждать соулмейтов друг друга. А тут почему-то… вырвалось. Может, он хотел услышать, что Гоуст понятия не имеет, кто его родственная душа; что Гоуста это не интересует; что Гоуст предпочитает узнавать людей лично вместо того, чтобы отдавать всё на откуп природе. Что, в конце-то концов, это выглядит как жестокая шутка — вся эта цветочная хрень, завязанная на боли. Многовато вышло бы слов — для Саймона Райли. Тот, естественно, ограничился одним. И выплюнул: — Да. Повисла звенящая тишина. Газ замер как был — с колодой в руке, готовый к раздаче карт. Роуч растерянно моргнул. Джон задержал дыхание; в рёбрах шумно и гулко бухнуло сердце. Гоуст никогда не упоминал этого. Что он в курсе. Что он уже встретил… — И… — Гэррик облизнул губы. — Вы с ним, типа… — Он мёртв, — перебил его Гоуст. Интонации у него были острые, как битое стекло. — Ещё вопросы? Вопросов не было. На кухне воцарилось неуютное, колючее молчание. Джон бездумно ковырял пальцем дырку в видавшем виды диване. Когда-то он хотел, чтобы его соулмейт умер — тоже. Чтобы все цветы, которые появлялись на его теле, почернели и исчезли, один за другим. Чтобы больше не было этих узоров, этого кричащего сочетания оттенков. Этой приглушённой, но отчётливой боли, принадлежащей не ему. Гоуст, может, ни о чём подобном никогда не просил. Гоуст, может, рассчитывал… …но ведь это ещё ничего не значит, да? Встреча с родственной душой. Соулмейт — это всего-навсего самый правильный для тебя человек. Идеальное совпадение на биохимическом, духовном, да хоть бы и тантрическом, чтоб его, уровне. Необязательно связывать с тем, кого подсунула тебе стерва-судьба, всю свою жизнь. Становиться партнёрами. Делить постель. Превращать эту связь в нечто большее, чем банальная рекомендация свыше. — Джонни, — Гоуст коснулся его спины. Аккурат в том месте, где ещё вчера красовался ярко-синий ирис. Джон вздрогнул и очнулся. Оказывается, Кайл и Гари уже ушли; на кухоньке они с Гоустом были совершенно одни. — Пойдём. Уже поздно. Джон позволил ему поднять себя на ноги, отбуксировать к двери. В себя пришёл — уже возле косяка. Опомнился в достаточной мере для того, чтобы пробормотать: — Прости. — За что? — Гоуст придерживал его за локоть; там, где плотная ткань его перчатки соприкасалась с обнажённой кожей, руку пекло и покалывало. Могли ли на теле его соулмейта появиться цветы — от такой мелочи? Почему в этой вселенной не существовало цветов, которые обозначали бы нежность, восторг и страсть, одну только ёбаную боль? Вот кретин. — За тот вопрос, — Джон шумно вздохнул и выпрямился. Осторожная хватка Райли моментально исчезла. — Мне жаль. Я и подумать не мог, что всё так. — Ничего, — прошелестел Гоуст. По взгляду было не понять, сердится ли он. Огорчён ли. Джон на его месте был бы расстроен или скорее взбешён? — Иди спать. Однако уснуть в ту ночь Джон так и не сумел. Извертелся весь на простынях, воображая, предполагая, представляя. Мама неоднократно говорила ему, что он слишком критичен к своей родственной душе. Что, какая бы она ни была, она — его. Что, повстречав этого человека вживую, Джон не сможет больше на него сердиться, выставлять ему мысленный счёт за каждую рану, которой можно было избежать. Что у цветов, с которыми он вынужден делить собственную кожу, должна быть какая-то весомая причина, просто Джону она пока неизвестна. Что, в конце концов, это большая роскошь — обладать соулмейтом. Некоторые теряли своих ещё до первой встречи. До сих пор Джон предпочитал считать её слова сомнительной попыткой в утешение, выискиванием плюсов в ситуации, выглядящей как один жирный минус. А теперь… …Гоуст сказал, что он умер. Его соулмейт. Значит, его, Джона, родственной душой Гоуст никак не может быть. Хотя шрам — не самой частотной, в общем-то, формы и локализации — пугающе похож. Но с чего бы Гоусту лгать? Дурацкое совпадение. Бывает. Случается. С точки зрения теории вероятностей шанс мал, но не равен нулю. Уж всяко побольше, чем шанс на то, что Гоуст в самом деле мог бы… оказаться тем, кто уготован ему свыше. Должно же было полегчать от этого очевидного вывода. Но стало почему-то только хуже. Горький привкус во рту подозрительно напоминал разочарование; а ведь Джон вовсе не собирался искать свою сумасшедшую, свою изувеченную родственную душу. Лейтенант Райли подходил и под первое, и под второе определение. И под другие — многие и многие из эпитетов, от жутковатых до будоражащих. И тем не менее он не был… С-сука, это просто-напросто несправедливо. И почему только Джон не захлопнул пасть вовремя? Как прикажете смотреть Гоусту в глаза на миссии? …поутру тот держался с отрядом так, будто накануне не произошло ничего из ряда вон. Парни-то робели и дёргались, точно испуганные зайцы — наверняка Гэррик и сам жалел о поднятой им теме, — а Гоуст вёл себя как ни в чём не бывало. Как обычно. Как всегда. То есть — воплощал собой сгусток молчания и негатива. Но, когда Джон, осмелев, прислонился к металлической обшивке вертолёта рядом с ним, не поморщился и не отстранился. Значит, перспективы у него ещё были. Во всяком случае, в рамках дружбы. Это ничего, что они не были… предначертаны друг другу. Что это меняло? Большая часть людей проживала отпущенный им век, так и не повстречав родственную душу. Это не мешало им влюбляться, создавать семьи, заводить детей. Джон и сам-то с радостью избежал бы необходимости знакомства со своим соулмейтом. Но Гоуст своего — встретил. Говорили, с кем-то другим уже не будет настолько ярко и остро, если хоть раз попробуешь — с тем самым. Может, поэтому они до сих пор не… — Джонни, — толчок в плечо; едва различимый шёпот в самое ухо. До мурашек. — Миссия. Сосредоточься. Джон побагровел и кивнул. Вероятно, именно то, в каком душевном раздрае по поводу всей этой канители с соулмейтами он пребывал, и стало причиной его неосторожности. Миссия-то была ерундовая — эвакуировать мирняк, зачистить город от кучки обосновавшихся здесь боевиков, больше напоминающих бандитов, и слинять. В его планы не входило ловить собой шальную пулю. А подставился совершенно тупо. Прикрывал отступление последней группы гражданских — и не успел уйти с линии огня, пока снимал противников. Замешкался на какую-то наносекунду, прежде чем нажать на спусковой и метнуться в сторону. Не хватило скорости. Последнему врагу он влепил пулю прямо промеж глаз; но за мгновение до этого выстрела ещё почувствовал, как что-то маленькое и стремительное порвало ему штанину в районе бедра, прошло по касательной, вспоров кожу и мягкие ткани. Джон пошатнулся. Запоздалая боль пришла вместе с уверенным рывком: кто-то сграбастал его за шиворот, дёрнул, оттащил. Толкнул за бронеавтомобиль, вынудив привалиться плечом к нагретой до состояния раскалённой сковородки дверце. Джон сперва вскинулся, готовый атаковать, а после расслабился, признав знакомую маску: Гоуст; естественно, кто же ещё. — Живой? — Райли, вмявший его в чёртову тачку, пялился на его бедро. Джон всё-таки предпочёл бы, чтобы подобное произошло при других обстоятельствах. — Живой, — подтвердил он, оценив масштабы ущерба. — Просто царапина. Глубокая, правда. Кровило дай Боже. Могло быть и хуже. Любопытно, какой именно цветок красовался сейчас на коже его соулмейта? Роза — или орхидея? Занятный способ гадания. — До базы продержишься? — Повязку наложить, и как новенький. — Ладно, — под взглядом Гоуста его щёки начинало печь не меньше, чем свеженький след на бедре. — Повреждение поверхностное. Мышца не должна быть задета. — Откуда ты… у тебя там что, рентген прикручен? Гоуст покачал головой, высунулся из-за их импровизированного укрытия. — Подожди тут, — сказал. — Займись раной. — Я вполне способен сража… — Займись. Своей. Грёбаной. Раной. Ну, Райли умел быть устрашающим. По итогу, как бы ни было неприятно это признавать, остальные и впрямь справились без него. К тому моменту, как Джону удалось остановить кровь, перестрелка была завершена; дальнейшей эвакуацией гражданских занялись бы уже прибывшие им на подмогу «котики». Им оставалось только сделать ноги — пока не нарвались на новые неприятности. В вертолёт Джон погрузился предпоследним — Газ и Роуч уже были внутри. Прайс координировал их по внутреннему каналу связи. — Ты когда успел-то? — присвистнул Гэррик, узрев великолепие бинтов на его левой ноге. — Работаю не покладая рук, — огрызнулся Джон. Судя по всему, трофейным ранением обзавёлся он один. Хотя Гоуст, забравшийся в кабину после него и оценивший его навыки перевязки беглым взглядом, тоже слегка прихрамывал. Интересно. Приложился о машину, когда утянул его в укрытие? Спрашивать об этом на глазах у Газа с Роучем Джон не стал. А на базе стало не до того — Гоуста забрал к себе для отчёта о ходе задания Прайс, самому Джону пришлось плестись в медотсек. Симпатичная медсестричка, наверняка пользующаяся повышенным вниманием со стороны бойцов, обработала его рану, наложила швы и новую повязку, поприличнее той, на какую был способен он сам. Наказала не мочить пластыри в ближайшие несколько дней и отправила Джона восвояси. С Гоустом они теперь, вероятно, пересеклись бы лишь через несколько часов. Ну, тут Джон ошибался. Когда он, морщась и костеря на чём свет стоит свою неосторожность, доковылял до комнаты, Райли ждал его возле двери. Уже без этой своей пластиковой черепушки, без бронежилета, без автомата. Почти обычный — насколько может быть обычным двухметровый хрен в балаклаве. — Ты чего это тут? — Джон как-то даже растерялся. Гоуст не имел обыкновения заглядывать к нему в комнату без повода. Да и при наличии повода тоже. — Заблудился, что ли? — Хотел убедиться, что ты в норме, — Райли прищурился. У Джона сердце вскачь пустилось, чуть не пробило рёбра насквозь; долбаная истеричка. — Да что мне будет-то, легонько же зацепило, — буркнул он вслух, совладав с собой. И неуверенно предложил: — Зайдёшь? Отказываться Гоуст не стал. Видимо, для разнообразия. Райли казался здесь непривычным, не вписывающимся в обстановку, чужеродным — на его пороге, в его комнате. Джон хотел бы не думать об этом в контекстах, которые между ними места не имели. Пока. — Садись, — вместо этого он махнул рукой на покрывало и плюхнулся на него первым, выругавшись, когда нога напомнила о себе вспышкой боли. — Уж прости, ты не предупреждал о своём визите, так что прибраться я не успел. — Я вижу, — Гоуст присел рядом; смотрел тот при этом на его порванную штанину, в прорехе в которой проглядывался белоснежный краешек бинта; что Райли там, интересно, видел? — Как твоя нога? — поинтересовался Джон после неловкой паузы. Гоуст нахмурился: подсохшая чёрная краска пошла мелкими трещинками в районе переносицы. — Что? — Нога, — повторил Джон. — Ты, эм, хромал. До задания всё было нормально. Какое-то время Гоуст смотрел на него так, будто не понимал, о чём идёт речь. Потом медленно проговорил: — Порядок. Небольшой ушиб. Вот оно что. Ушиб. А со стороны — не знай Джон всей истории — могло бы показаться, что… — Так ты, значит, решил составить мне компанию, чтобы мне не было так обидно остаться единственным придурком, получившим травму на такой ерундовой миссии? — хрипло пошутил он. Гоуст усмехнулся одними глазами: — Да. Вроде того. — Ну, я очень польщён, — уши у Джона почему-то вспыхнули. — Наслаждайся. — Чувствую себя особенным. — Ты и есть. Джон закашлялся. Это… что ещё за намёки? В смысле, правда, что ли? Серьёзно? — Мне лучше вернуться к себе, — Гоуст, очевидно, истолковал его замешательство по-своему. Поднялся на ноги, сделал было шаг по направлению к двери. А потом остановился. Джон не сразу понял, что это из-за него; что он умудрился — незаметно для себя самого — схватить Гоуста за руку. — Джонни, — в тихом голосе лейтенанта Райли звякнуло предупреждение. — Подожди, — Джон вскочил тоже: чересчур резко, перебинтованному бедру это по вкусу не пришлось. Мда, в строй он вернётся не сразу. Придётся набраться терпения. — Идиот, — Райли придержал его, когда он оступился. Не дал покачнуться или упасть. — Куда спешишь? — А ты? — парировал Джон ему в тон. Гоуст не ответил. Мгновение, в которое уместилась по меньшей мере тысяча лихорадочных ударов сердца, они пялились друг на друга молча, и у Райли подрагивали ресницы, а у Джона — пальцы. В чужих зрачках отражалась небритая, взъерошенная и очень взволнованная версия сержанта МакТавиша. Спустя один рваный вздох взгляд Гоуста спустился ниже — и замер где-то в районе его рта. Джон облизнул губы. Не было ни единой причины совершать нечто настолько рискованное. А с другой стороны — почему бы и нет? Наверное, он решил, что Гоуст этого от него ждёт. Наверное, ждал и сам — от себя и от Гоуста. Внятных оправданий своему поступку Джон не отыскал; было ли это так уж важно? Просто… это показалось ему уместным. Чем-то правильным и нужным здесь и сейчас. Они, в конце концов, не первый день плясали друг вокруг друга, прощупывая почву. Райли ни разу его не одёрнул и не осадил. Ни разу не попытался обозначить границы. И теперь, когда Джон знал, что призрачная угроза в виде его соулмейта ликвидирована — как бы отвратительно это ни звучало, — они могли… — Что ты делаешь? — Гоуст остановил его на середине движения, когда Джон качнулся — ему навстречу. Сократив расстояние между ними до одного прикосновения. Разницу в росте с лихвой компенсировало бы рвение. — А на что похоже? — шёпотом откликнулся Джон. Ладонь Гоуста — большая, широкая и прохладная, чуть шершавая из-за материала перчатки — легла на его загривок. Погладила. Сжала. Это выглядело как приглашение, как поощрение продолжать; и, когда Джон подался вперёд и соприкоснулся губами с чужими, прямо через балаклаву, ему на какой-то краткий, но сладкий миг почудилось, что Гоуст близок к тому, чтобы поддаться. Чтобы опустить голову. Чтобы снять эту уродливую тряпку. Чтобы поцеловать его как следует — давно пора, разве нет? Но миг прошёл, и Гоуст отпрянул. Отступил на шаг. — Не надо, — прошелестел, отдёрнув руку; без его уверенной хватки шея ощущалась осиротевшей. — Почему? — Джон растерянно моргнул. — Не хочешь? Он же не мог так ошибиться. Гоуст отвёл взгляд: — Дело не в этом. — А в чём тогда? — Джон шумно прочистил горло. — Мне показалось, я тебе… в смысле, всё это изначально не выглядело как исключительно гетеросексуальное дружеское взаимодействие, если что. Он всегда много болтал, когда нервничал. — Я в курсе, — забавно; сейчас великий и ужасный Саймон «Гоуст» Райли показался ему испуганным. Вибрирующим от напряжения. — Ну и в чём твоя пробле… — Джон осёкся. Вцепился зубами в изнанку щеки. Проклятье. — Блядь, только не говори мне, что ты в него влюблён. — В кого? — Гоуст моргнул. Будто это не было очевидно. — В своего грёбаного соулмейта, — прорычал Джон, ухватившись за пострадавшее бедро. Приступ боли слегка отрезвил его; но этого было недостаточно. — Я не собираюсь… дохлый номер — состязаться с мертвецом. Гоуст тяжело вздохнул. Усадил его обратно на кровать силой. Сжал его плечи, когда Джон взвился, намереваясь встать. Склонился к нему; задел его горячий лоб своим — ледяным под тканью. Проговорил ровно, чётко выделяя каждое слово: — Мой соулмейт здесь совершенно ни при чём. — Тогда какого чёрта ты меня отшиваешь? — Не хочу, чтобы ты пожалел о своём порыве впоследствии. — Почему ты думаешь, что я буду о нём жалеть? — Не думаю. — Чего? — Не думаю. Знаю. Джон запрокинул голову, уставился на него в упор. Гоуст закрыл глаза, словно пережидая спазм. На секунду давление его ладоней на плечи Джона сделалось практически невыносимым, и тот глухо охнул, а Гоуст моментально ослабил хватку. Словно навредить боялся. Вряд ли кто-либо ещё в отряде — да и в мире в целом — видел лейтенанта Райли таким. Не пошёл бы его соулмейт… искать себе новую пару на том свете, а? — Нихренашеньки ты не знаешь, — пробормотал Джон целую вечность тишины спустя. Гоуст издал звук, с равным успехом способный трактоваться и как смешок, и как утомлённый выдох. — Совсем наоборот, — сообщил буднично, с какой-то усталостью, с каким-то мрачным смирением, отозвавшимися у Джона в рёбрах неясным дискомфортом. Выпрямился. Поправил балаклаву — беспокойным, рваным, не свойственным ему обычно движением. — Поверь, тебе это не нужно. — Какого хера ты решаешь за ме… — Мне действительно пора. Аккуратнее с ногой. — Эй, погоди немного! Гоуст! Да что с тобой такое… — но Райли хлопнул дверью раньше, чем Джон успел бы закончить фразу. За следующие полторы недели они пересеклись от силы пару раз, и те — в столовой. Присутствие команды лишало Джона возможности обсудить с Гоустом произошедшее, а после мучительного завтрака тот умудрялся моментально растворяться в воздухе. Затем и вовсе умотал на одиночную миссию, не поставив в известность никого, кроме капитана. Вот уж и правда: долбаный призрак как он есть. Джон потихоньку закипал, зверел и сходил с ума на фоне этого демонстративного игнора. С какой-то радости активизировался и его соулмейт — спину, плечи и грудь Джона усыпали ирисы и розы; надо полагать, его родственная душа угодила в очередную передрягу. Прежде это вызвало бы у него закономерные вопросы. Теперь — не имело значения. Райли беспокоил его значительно больше этих дурацких цветов. К тому же Джон отплатил соулмейту сторицей, едва ему выдали разрешение вернуться к стандартным нагрузкам на тренировках: наваляли они с Газом на недавнем спарринге друг другу от души, челюсть и рёбра до сих пор ныли. Жаль, Гоуста не получалось перехватить даже на ринге. В последние три дня Джон вообще его не видел. Хотя с миссии тот успел вернуться. А на мировую не шёл. Какого хрена Райли его избегал? Ну, сказал бы прямо, если Джон что-то не так понял. Если Гоуст изначально не собирался сближаться с ним сверх двусмысленных шуточек. Но тогда не надо было и касаться — с этой бережностью, которая в ком-то вроде лейтенанта Райли не угадывалась от слова совсем; и говорить ему, что он особенный, не стоило; и называть его Джонни — тоже. Как, по мнению Гоуста, он должен был всё это истолковать? Мудила. Не из-за соулмейта, как же. И не потому, что не хотел. Что ещё могло ему помешать? Какие, мать их, обстоятельства? Джон не думал, что выяснит это так. В раздевалке, после душа. Футболку натянуть не успел — вот и поплатился. — Смотри-ка, — Газ больно ткнул пальцем в особенно крупный, налившийся багровым цветок на его правой лопатке, — а этот твой униматься и не думает. — Лапы убери, — Джон дёрнулся и развернулся к нему лицом. Поморщился. — И трусы надень. — Что, завидуешь, МакТавиш? — Скорее соболезную твоей девчонке. Газ заржал и всё-таки соизволил одеться. Перебросился парой шуток с присоединившимся к ним Роучем. А потом — когда Джон уже зашнуровывал кроссовки — неожиданно произнёс: — Вообще-то я тут кое-что узнал, парни. И это не даёт мне покоя. — Ну что ещё? — Джон поднял голову. — Опять твои бредни про соулмейта Прайса? Тебя послушать, так тут все со всеми повязаны. — Нет, — Газ шумно прочистил горло. — Это, эм… это касается Райли. — Не поминай всуе, — Роуч сперва прыснул, а потом комично округлил глаза. — Если лейтенант узнает, что мы треплемся о нём у него за спиной… — Что там? — напряжённо перебил его Джон. Он давненько не видел Гэррика настолько растерянным. Вряд ли речь шла об очередной хохме. Могло ли это быть связано с причиной, по которой Гоуст вновь испарился с ёбаной базы?.. — Он… — Кайл почесал нос. — Думаю, он солгал нам. Про своего соулмейта. Про его смерть. Что-то больно и громко взорвалось у Джона в рёбрах. — С чего ты взял? — осведомился он, как смог небрежно. Голос слушался плохо. Был только один способ выяснить нечто подобное. Но Газ ведь не имел в виду, что… — Гоняли на перекур на днях, — пробормотал Газ. Больше он не улыбался и в целом полностью утратил напускной безбашенный задор. — Сами знаете, Райли вечно упакован в свои закрытые шмотки с ног до головы. Даже если на улице настоящее пекло. Но иногда его лицо, ну, частично… — Ближе к делу, — поторопил его Джон. В висках шумела кровь. — Цветок, — выплюнул Гэррик. И уставился прямо Джону в глаза. — Я видел цветок у него на подбородке. Вот здесь. Показал — на себе. Джон беспомощно коснулся собственной челюсти, повторив чужое движение. В том-самом-месте его кожа ещё была особенно чувствительной: синяк сошёл совсем недавно. Это не могло быть правдой. С чего бы Гоусту… — Интересное совпадение, да? — неловко заметил Кайл. — Твой соул — отбитый на всю голову говнюк с кучей шрамов. А у Райли, который заявил нам, что его родственная душа мертва, внезапно вылезает грёбаный ирис на морде. Как раз после того нашего спарринга. Наверное, он и сам не знал, что у него там… эй, МакТавиш, ты куда? Джон уже выскочил в коридор, бросив рюкзак в раздевалке. Бред. Безумие. Бессмыслица. Вероятно, Газ попросту ошибся. Они и курить-то, надо полагать, выбрались в потёмках: что там можно было разобрать? А с другой стороны. Если подумать. Если допустить, что это возможно. Мало ли было поводов удостовериться?.. Крестообразный шрам Гоуста, в точности соответствующий тому цветочному рисунку, который Джону пришлось таскать на своём лице десять мучительных дней. Выстрел, задевший его бедро, — и внезапная хромота Гоуста после. То, что Гоуст сумел безупречно оценить степень тяжести его ранения: будто тоже пережил, прочувствовал на себе путь той пули. Ирис на месте его синяка. У тех, чей соулмейт мёртв, новые цветы не появляются. Природа не даёт второго шанса. До сих пор не известно ни одного подобного случая. Однако Газ всё ещё мог решить над ним прикольнуться. Мог и подшутить — с него сталось бы, юмор у Гэррика местами был спорный. Вдруг он заметил, что сержант МакТавиш неровно дышит к лейтенанту Райли? А впрочем… Как он там обозвал родственную душу Джона? Отбитый на всю голову говнюк с кучей шрамов. Да. Точнее и не скажешь. Про Гоуста говорили то же самое. Но зачем тогда… если он всё понял… если знал, что его соулмейт жив, что его соулмейт сидит рядом с ним на продавленном диване, руку протяни, и дотронешься… Блядство. Он должен выяснить. Хоть бы и убедиться, что Гэррику вздумалось попросту над ним поиздеваться. А если нет… если, сука, нет… — Башку тебе откручу, — пообещал Джон пустующему коридору. Дверь, ведущая в комнату Райли, была заперта. Джон подёргал за ручку, постучал, прислушался. Ничего. Тишина. — Гоуст? — он постучал вновь. — Гоуст, это Соуп. Молчание. Джон раздражённо заехал по двери ногой. А потом ещё раз. И ещё. — Гоуст, клянусь, — прорычал глухо, — если ты там, внутри, и просто делаешь вид, что не слышишь меня, я тебя… — Ты меня — что? — негромко произнесли у него за спиной. И, развернувшись, Джон узрел перед собой лейтенанта Райли собственной персоной. В штатском, с лямкой от спортивной сумки на плече. Будто только-только вернулся на базу. — Вижу, твоё бедро в полном порядке, — заметил тот; ритуальное избиение двери явно не ускользнуло от его внимания. С бедром действительно всё было нормально. Зато всё остальное в Джоне МакТавише, кипящем от ярости, непонимания и обиды, в порядке не было. Наверное, что-то такое отобразилось у него на лице, потому что Гоуст посуровел, замкнулся и осведомился — совершенно другим тоном: — Что случилось? Он ещё спрашивал, что, блядь, случилось. Джону потребовалось титаническое усилие воли для того, чтобы остаться неподвижным и ограничиться сиплым: — Разговор есть. — Ясно, — Гоуст кивнул. — Полагаю, это может подождать до завт… — Не может, — свирепо перебил его Джон. — Дело срочное. Вопрос жизни и смерти. Это не было так уж срочно в масштабах вселенной. Подумаешь, какая мелочь — потенциальная вероятность обрести в мужике, от которого у Джона МакТавиша начиналась тахикардия, свою ёбаную родственную душу. Когда-то он готов был дорого заплатить за то, чтобы никогда с этой самой родственной душой не пересекаться. А сейчас… Что сейчас-то? Как многое меняла личность Саймона Райли — в этой перспективе, до сих пор приводившей Джона в бешенство и в ужас? Похоже, абсолютно всё. — Ладно, — в голосе Гоуста послышалось усталое смирение. — Отойди от двери. — Никуда я не пойду, — возмутился Джон. Смешок — почему-то безрадостный. Что-то в Джоне откликнулось на него тоскливым воем. — Я предлагаю обсудить всё внутри, — тихо пояснил Райли. — Или ты собираешься и дальше орать на меня в коридоре? Джон вздрогнул и помотал головой. Неохотно отступил от двери. Теперь, когда Гоуст был здесь, его накрыло запоздалым ощущением стыда — со стороны этот его маленький срыв, должно быть, выглядел очень и очень тупо. Ну, Гоуст ничего ему на этот счёт не высказал. Так — протиснулся мимо, задев его твёрдым плечом, повернул ключ в скважине. Раздался щелчок. Райли зашёл первым; Джон — за ним, с отставанием в несколько шагов. Захлопнул за собой дверь, отрезав им обоим пути к отступлению. Гоуст повернулся к нему лицом. Прошелестел: — Я тебя слушаю. — Мне… нужно кое в чём убедиться, — выдавил Джон через силу. Запнулся. Вдохнул. Выдохнул. Это оказалось сложнее, чем он думал. — Сними балаклаву. — Что? — Гоуст удивлённо моргнул. Неужели ждал чего-то иного? — Сними балаклаву, — повторил Джон, сжав пальцы в кулаки. — Я хочу увидеть твоё лицо. И твою шею. Гоуст, казалось, был застигнут врасплох этим его требованием. — Джонни, это не лучш… — начал было тот, но Джон мотнул головой и подступил к нему вплотную с глухим: — Заткнись и выполни одну мою чёртову просьбу, лейтенант. Что именно проняло Райли по итогу — его дрожащий, готовый сломаться голос; или мрачная решимость в его взгляде; или, в конце-то концов, обращение по полному званию, к которому Джон прежде никогда не прибегал, — он понятия не имел. Знал только, что что-то из списка подействовало: Гоуст тяжело вздохнул, уронил сумку на пол и отвернулся. Зашелестела тонкая ткань балаклавы. Затылок у Гоуста был выбрит практически под ноль; ультракороткие волоски имели знакомый светлый оттенок — как у бровей и ресниц. Вместе с тем они выглядели неожиданно мягкими. Это открытие вышибло из Джона МакТавиша остатки кислорода — но оказалось ничтожным в сравнении с той лавиной понимания, которая обрушилась на него, когда Гоуст обернулся. Джон никогда прежде не видел этого лица — жёсткого, с грубоватыми и резкими чертами. И в то же время оно показалось ему до ужаса знакомым — он знал эти шрамы. Все наперечёт. Косой рубец над правой бровью; рваный росчерк у левого виска; памятную крестообразную отметину на подбородке. И извилистую глубокую борозду, опоясывающую горло. Извечной куртки с высоким воротом на Гоусте сейчас не было, только толстовка с длинным рукавом. Обнажённой кожи — во всех её подробностях — хватило, чтобы сделать выводы. По отдельности эти мелкие детали ещё можно было бы принять за одно огромное совпадение. Но все вместе… …они невероятно, до умопомрачения напоминали цветы, которые однажды расцвели на его собственном теле. Удивительно, как нечто настолько хрупкое могло символизировать страдание, и муку, и тоску. И ещё — на периферии чувств — надежду. — Ты… — что-то застряло у Джона в горле. То ли ругательство, то ли рыдание. — Ты знал, что мы… Гоуст — незнакомый и близкий до потери пульса — медленно кивнул. Он выглядел значительно моложе, чем Джон-из-прошлого воображал своего соулмейта, учитывая послужной список его травм. Сколько лет Райли должно было быть, когда его впервые… — Когда ты понял? — отрывисто уточнил Джон. — Не так давно, — обтекаемо отозвался Гоуст. Пауза. — Перед Афганистаном. Исчерпывающе. Джон болезненно рассмеялся: — А я-то думал, что чокнулся. Что окончательно поехал крышей. Что ты не можешь быть моим… — Кто тебе сказал? — перебил его Гоуст с холодом, от которого Джон успел уже отвыкнуть в его голосе. — Гэррик, — буркнул Джон, часто и прерывисто дыша. — Заявил, что видел у тебя на подбородке… цветок. Там же, где на моём был синяк. Это… наверное, стало последней каплей. Учитывая все прочие… странности. Я должен был убедиться. — Убедился? — Райли взялся за балаклаву, явно намереваясь надеть её обратно. — В таком случае можешь идти. — Ты что, ничего мне не объяснишь? — Джон вцепился в его запястье клещом, и Гоуст замер. — Что я должен тебе объяснять? — спросил глухо. На контрасте с этой его бледной до прозрачности кожей карие глаза казались абсолютно чёрными; а посветлевшие от времени шрамы — всё ещё розоватыми, чуточку воспалёнными даже после стольких лет. Как пресловутые орхидеи. Сердце Джона металось между рёбрами и глоткой обезумевшей птицей. — Что-нибудь? — под пальцами, там, где подушечки соприкасались с чужим широким запястьем, тоже прощупывалась вереница мелких округлых шрамов, напоминающих сигаретные ожоги. Наверняка их заживление заняло много больше той недели, которую они продержались на коже самого Джона в виде цветов. — Почему не сообщил мне сразу? Почему не признался? Зачем надо было лгать, твою-то мать? Зачем надо было говорить, что твоя родственная душа мертва? — Разве не этого ты хотел? — откликнулся Гоуст после паузы, с внезапной встречной яростью, которой Джон от него не ожидал. — Никогда не встречаться со своим соулмейтом. — Я не… — Джон отшатнулся. — Гэррик правильно тогда сказал, — Гоуст всё-таки высвободил руку, но вместо того, чтобы напялить балаклаву, раздражённо швырнул её на письменный стол. — Не все хотят обрести родственную душу. Твоя никогда не соответствовала твоим пожеланиям, не так ли, Джонни? — Я понятия не имел о том, что ею окажешься ты! — уязвлённо вскинулся Джон. — Откуда мне было знать, что чувак, в которого я втрескаюсь по уши, и будет тем самым ушлёп… Запнулся. Зажмурился — до рези в глазах. Попятился. Прошептал — глухо и беспомощно: — Думал, набью ему морду при встрече. Соулмейту. Представляешь, полжизни об этом мечтал. Гоуст издал изломанный смешок: — Можешь приступать. — А потом, — продолжил Джон, с некоторыми усилиями пропустив его высказывание мимо ушей, — появился ты. И я решил: вот оно. То самое. Нахрена мне соулмейт, если я могу обрести что-то важное в ком-то другом? Кадык Гоуста — изумительно чёткий и острый выступ прямо над уродливым шрамом — тревожно дрогнул. — Мне очень жа… — начал было Райли. — Ой, да завали ты ебало! — рявкнул Джон. Толкнул его в грудь. Поддался Гоуст подозрительно легко: обычно такую гору мышц было не сдвинуть с места, а тут — позволил вмять себя в стену. Подступить ближе. Вжаться лбом в крепкое плечо. Тронуть дрожащими пальцами шею. Там, где в кожу когда-то врезалась верёвка, ощущался уязвимо-нежный рельеф соединительной ткани. Изумительное свидетельство торжества жизни. — Я чуть с ума не сошёл, — выдавил Джон через спазм. — Ты в курсе? Там, на кухне, пока ты трепался о своей родственной душе. Знаешь, я был даже чуточку рад, когда ты сказал, что она умерла. Мне тогда хотелось перегрызть этому человеку глотку лично. Убить его своими руками. Я-то воображал себе, как оно будет — если моим соулмейтом окажешься ты. В какой-нибудь волшебной параллельной вселенной. А тут… такая история. Пауза. — Ты это специально, верно? — осознание было болезненным. — Чтобы я расслабился и забил. Чтобы не думал о тебе как о своём… Осечка. — Извини, — Гоуст с тяжёлым вздохом опустил ладонь на его затылок. Погладил — неуклюже, будто не знал толком, как это сделать, не причинив боли. — Это было меньшее из зол. Тебя неизбежно разочаровала бы правда. То, какой я на деле. — Я знаю, какой ты, — возразил Джон. Гоуст пошевелился. Кажется, головой покачал. — Ты тянулся ко мне, не имея ни малейшего представления о том, как я перед тобой виноват, — шепнул еле слышно. — Как я выгляжу и что из себя представляю. — Поэтому ты не дал мне поцеловать тебя, — Джон чуть отстранился — только чтобы поймать его взгляд. Печальный и нежный. Он понятия не имел о том, что Саймон Райли умеет смотреть вот так. — Очевидно, — светлые ресницы дрогнули. — Знай я, кто мы друг другу, изначально, и не стал бы подпускать тебя ближе необходимого. — О, спасибо огромное, — Джон закатил глаза, — что всё время решаешь за нас обоих. Вздох. — Тебя не обрадовала бы новость о нашей связи. — И именно по этой причине ты, гений логики, всё ещё не обзавёлся сломанным носом. Тихий смешок. А потом — ладонь на его щеке. — Джонни, послушай, — при более детальном рассмотрении Гоуст выглядел измученным и осунувшимся, словно провёл последние несколько суток без сна; но держал — и говорил — с прежней твёрдостью, стабильно рождающей в Джоне волну щекотных сладких мурашек. — Это ни к чему тебя не обязывает. Проблему с Гэрриком я улажу. Он не знает о… других доказательствах. Скажем, что он ошибся. Что это всего-навсего стечение обстоятельств. Единичное сходство. Что мы с тобой не родственные души. Это было уже чересчур. — Ты охренел? — осведомился Джон одними губами, от души тряхнув Райли за ворот толстовки. — Собираешься от меня отказаться? Гоуст отвёл взгляд: — Собираюсь дать тебе свободу выбора. — Да ладно? А мне кажется, что ты пытаешься спрятать голову в песок, как сраный страус. — Не ты ли хотел держаться как можно дальше от своего соулмейта? — Не ты ли сказал мне, что я для тебя особенный? Гоуст крупно вздрогнул — а потом расслабился, словно сдаваясь, словно подтверждая известную им обоим истину. Долгую минуту Джон бездумно исследовал кончиками пальцев контур рубца на его горле; затем пробормотал, больше для себя, чем для него: — Это была полная жесть. Эти ёбаные орхидеи на моей шее. Не помню, чтобы какие-либо другие цветы проступали так мучительно. — Прости, — Райли осторожно коснулся его спины. — Я не хотел делать тебе больно. — Ничего, — Джон закрыл глаза. Обсуждать всё это, не видя выражения лица Гоуста, было чуть легче. — Тебе было в десятки раз паршивее. Я просто… ну, знаешь… Для меня это выглядело так, будто моя родственная душа пытается совершить самоубийство. Ты же не?.. — Нет, — Гоуст притиснул его к себе до хруста костей. — Никогда не искал настолько лёгкой смерти. — Советую прекращать бегать за ней в принципе, — Джон поднял голову, немного успокоившись. Поиграл бровями. Сердце потихоньку сбавляло темп. — Раз уж ты встретил любовь всей своей жизни: обворожительного и неповторимого меня. Гоуст хмыкнул: — А ты не из скромных. — Ты мне нравишься, — ответил Джон искренне. Удивительно, но этих простых и банальных слов, понятных даже ребёнку, хватило для того, чтобы на холодном и сдержанном лице лейтенанта Райли проступило потерянное, почти уязвимое выражение. Это было по-своему очаровательно. И очень, очень красиво. Как все цветы мира вместе взятые. — А ещё я давным-давно уже не подросток, который злился на свою безмозглую родственную душу, — добавил Джон на грани слышимости. — Хотя ты всё ещё торчишь мне объяснения касательно, — он бегло тронул подушечками шрам у прохладного виска, — всего этого дерьма. У нас будет много времени для того, чтобы ты поделился со мной каждой из этих историй, да? — Не думаю, что они покажутся тебе захватывающими, — прошелестел Гоуст после продолжительного молчания. Джон пожал плечами: — В крайнем случае высплюсь. Уголок неуступчивого и строгого рта лейтенанта Райли дёрнулся — словно в намёке на слабую улыбку. Джон счёл своим долгом сцеловать её с чужих искусанных губ.