Система: Код Иуды

На следующее утро Башня Кои выглядела так, будто в ней никогда ничего не происходило. Те же гладкие коридоры, тот же полированный блеск лака, те же золотые полосы по тёмному дереву, те же слуги, скользящие вдоль стен с опущенными головами и слишком прямыми спинами. Только на этот раз, когда Цзинь Цзысюнь шёл по галерее к залу распределения обязанностей, люди убирались с дороги не просто из уважения. Они исчезали из прохода заранее, как вода, почуявшая камень. Он был одет безупречно. Золото по вороту, широкие рукава, тонкая вышивка у манжет, пояс с нефритовой пластиной, волосы уложены так, как полагалось человеку, которому с рождения никто не смел сказать: «Ты выглядишь плохо». Лицо тоже было безупречным. Ни следа вчерашнего приступа. Только походка — чуть осторожнее, чем должна была быть, если смотреть очень внимательно. Но очень внимательно на наследников не смотрят. Это вредно для здоровья. Перед его глазами, чуть правее, висело золотое окно.

[Текущая миссия: подтверждение иерархии.]

[Статус: активно.]

[Оставшееся время: 02:11:43.]

Нефритовые цифры текли вниз без спешки. От одного их вида у него дёрнулся уголок рта. — С добрым утром, корпоративный ад, — сказал он тихо, не замедляя шага.

[Приветствие зафиксировано.]

— Не обольщайся. Это не приветствие. Это диагноз. По левую руку шёл старший дворецкий — сухой мужчина с лицом человека, который прожил всю жизнь среди чужих капризов и научился превращать их в расписание. Его движения были точными, голос — негромким, а взгляд — пустым ровно настолько, насколько того требовала выживаемость в большом доме. — Молодой господин желает начать с разбора вчерашнего происшествия? — спросил он, не поднимая глаз выше подбородка. — А что, в программе на утро есть более развлекательные пункты? Дворецкий на секунду задержался с ответом. Потом выбрал безопасную тропу. — В зале уже собраны все слуги внутреннего крыла. Если молодой господин пожелает, нарушение можно зафиксировать публично. — Можно, — сказал Цзысюнь. — Даже нужно. Раз уж вы все так любите коллективные мероприятия. Дворецкий склонил голову. — Как прикажете. Они остановились перед высокими двустворчатыми дверями. Красное дерево. Золотая ковка. Ручки в форме вытянутых львиных пастей. За дверью не было слышно ни шороха. Не потому, что там пусто. Потому, что внутри уже стояло несколько десятков людей, которые дышали тихо и боялись даже этого. Цзысюнь коротко выдохнул через нос, расправил плечи и бросил, не глядя на дворецкого: — Откройте. Двери разошлись с глухим, длинным звуком. Зал был огромным и неприятно чистым. Белый мрамор пола тянулся так ровно, что казался холодной водой, замёрзшей на полуслове. Высокие красно-золотые колонны уходили вверх, разбивая пространство на прямые, как в казарме, коридоры света и тени. Сверху, через узкие высокие окна, падал дневной свет — жёсткий, ровный, без тепла. Он резал фигуры на полу на чёткие, почти жестокие силуэты. Воздух стоял неподвижно. Пахло воском, влажным камнем, выстиранной тканью и страхом. Страх, как выяснилось, тоже имел запах. Металлический. Тихий. Очень узнаваемый. Слуги стояли шеренгами по рангу. Светлые одежды, одинаковые по крою. Те же пояса. Те же опущенные головы. Лица у них почти сливались из-за одинакового выражения: не смотреть, не дышать, не существовать громче положенного. И всё это единым движением рухнуло вниз, когда он сделал первый шаг в зал. Ткань зашуршала, колени ударились о мрамор, десятки лбов почти одновременно коснулись пола. — Привет, рабочий коллектив, — негромко сказал Цзысюнь. Никто, разумеется, не ответил. Старший дворецкий остановился чуть позади и сбоку, как живая печать на документе. В руках у него уже были тонкий журнал на деревянной дощечке и кисть. Он стоял с таким видом, будто собирался не наблюдать за экзекуцией, а принимать квартальный отчёт. Золотое окно плавно сдвинулось ближе.

[Условие миссии: публичное подтверждение статуса носителя.]

[Требование: целевой объект должен испытать страх и унижение при свидетелях.]

[Допустимые методы: вариативно.]

[Предупреждение: недостаточная интенсивность отклика может быть расценена как саботаж.]

Цзысюнь мельком скользнул взглядом по первому ряду и сразу увидел А-Лю. Она стояла на коленях прямее других, будто позвоночник держался уже не на мышцах, а на одном голом усилии. Пальцы её были сцеплены так крепко, что суставы побелели. Лицо — ещё бледнее, чем вчера. Под глазами залегли тени, словно она не спала вовсе. У основания большого пальца виднелась свежая перевязка. Значит, распоряжение насчёт крови на посуде она выполнила. Он пошёл к ней не торопясь. Его шаги по мрамору звучали слишком громко. Зал подхватывал их и возвращал обратно, как насмешку. Никто не смел поднять головы, но он видел, как дрожат плечи у некоторых, как кто-то у правой колонны слишком крепко зажмурился, будто надеялся не видеть происходящего даже сквозь закрытые веки. А-Лю услышала его шаги и сжалась ещё до того, как он остановился рядом. Она не поднимала головы. Обе ладони автоматически поднялись к вискам, словно тело само приготовилось закрываться от удара. Цзысюнь остановился возле неё и посмотрел сверху вниз. Секунда. Две. Три. — Руки убери, — сказал он ровно. Она тут же опустила руки, но головы не подняла. — Посмотри на меня. Её плечи дрогнули. Медленно, очень медленно она подняла лицо. В глазах стояло не просто ожидание наказания. Там уже жила привычка к его неизбежности. Это было хуже. Он чуть наклонил голову. — Хорошо, — произнёс он. — Значит, хотя бы слышишь. По шеренгам едва заметно прошло движение. Не физическое — скорее волна напряжения. Люди слушали так, как слушают начало приговора. — Вчера, — сказал он, — в моих покоях была допущена ошибка. Все об этом знают или делают вид, что не знают. Второе, кстати, умнее. Но раз уж мы здесь собрались, проведём короткое разъяснение для всего, — он лениво обвёл зал взглядом, — обслуживающего состава. У нескольких слуг в третьем ряду едва заметно дрогнули головы. Они не поняли слов. Но поняли тон. Это было главное. А-Лю сглотнула. — Молодой господин, этот низкий слуга... — Молчи, пока тебя не спросили, — отрезал Цзысюнь. Она осеклась и вжалась в себя. Он прошёл мимо неё на полшага, потом развернулся, как человек, которому важна не скорость, а угол обзора. — Ошибка слуги, — произнёс он, не повышая голоса, — редко ограничивается одной разбитой вещью. Если кто-то из вас до сих пор думает, что речь идёт о чайнике, вы либо глупы, либо слишком долго дышали воском в этом зале. Тишина стала плотнее. — Разбитый чайник — это не просто керамика. Это нарушение порядка подачи. Это потеря ресурса. Это риск порчи имущества. Это шум в покоях наследника в тот час, когда шума быть не должно. Это цепочка последствий, созданная одной дрожащей рукой. А одна дрожащая рука в правильном месте превращается в узкое горлышко для всего крыла. В конце зала кто-то шумно втянул воздух и тут же подавился этим звуком. Цзысюнь не спешил. Он говорил тихо, отчётливо, с той сухой вежливостью, от которой у людей под одеждой холодеет быстрее, чем от крика. — Скажу ещё проще, раз уж не всем здесь повезло родиться с работающей головой. Если утренний ритуал нарушен, сбивается распорядок. Если сбивается распорядок, растёт вероятность новых сбоев. Если растёт вероятность новых сбоев, внутреннее крыло работает хуже. Если крыло работает хуже, страдает лицо клана. А если страдает лицо клана, кто-то из вас очень быстро начинает мечтать о времени, когда его максимум ответственности ограничивался чисткой ночных горшков. По рядам пробежал едва уловимый шёпот. Не разговор — выдох, цепляющийся за выдох. — Что он говорит? — Узкое... что? — Молчи, дура... Старший дворецкий рядом с колонной невозмутимо открыл журнал и начал записывать. Его кисть двигалась спокойно. Для него всё происходящее, похоже, действительно выглядело как сложная и очень благородная форма управления. Цзысюнь снова посмотрел на А-Лю. — Поднимись выше, — сказал он. Она послушалась, выпрямившись на коленях. Её губы дрожали. — Повтори для всех, в чём была твоя ошибка. — Этот низкий слуга... разбил чайник молодого господина... — Нет, — перебил он. — Это описание события. Я спросил о сути. Она моргнула, явно не понимая, чего он добивается. — Я... была неловка, молодой господин. — Слабо. Ещё. — Я... нарушила порядок службы. — Уже ближе. Ещё. Её взгляд заметался. Она не знала правильного ответа. И именно это знание — что правильный ответ существует, но скрыт от неё, — ломало людей лучше, чем плеть. — Я... опозорила покои молодого господина. — Только покои? — его голос стал ещё тише. — Ты правда настолько скромно оцениваешь собственный вред? По залу прошёл новый холодный шорох. Теперь уже слышимый. А-Лю побледнела так, что даже старший дворецкий бросил на неё быстрый взгляд, как чиновник, оценивающий, упадёт ли объект до конца речи или всё же протянет до подписи. — Я... — голос её сорвался. — Я подвела... крыло? — Наконец-то. Он сделал вокруг неё медленный круг. Не спеша. Как хищник? Нет. Хуже. Как проверяющий, которому принадлежит весь столбец с красными отметками. — Одна ошибка слуги редко остаётся личной. Вы почему-то вечно забываете этот простой принцип. Уронил чайник — сорвал работу. Сорвал работу — создал лишнюю нагрузку. Создал лишнюю нагрузку — увеличил риски. Увеличил риски — стал обузой. Последнее слово повисло в зале, как что-то живое и чужое. Шеренги не шелохнулись. Но напряжение в них стало почти материальным. — Что?.. — Обузой?.. — Замолчи... А-Лю уже дышала часто, рвано. Её глаза начали блестеть. Не от физической боли. От того, что весь зал слушал, как её разбирают на части словами, смысл которых она не до конца понимала, но интонацию понимала прекрасно. Он видел, как это работает. Видел с той же ясностью, с какой видел золотую рамку окна.

[Фиксация эмоционального отклика: страх — стабильно.]

[Унижение — нарастает.]

[Рекомендуется усилить давление на объект.]

— О, спасибо за аналитику, — пробормотал он еле слышно. — Молодой господин что-то изволил сказать? — мгновенно отозвался дворецкий. — Да. Я изволил заметить, что у нас в зале подозрительно мало людей, способных мыслить на два шага вперёд. — Мудрое наблюдение, молодой господин, — спокойно ответил дворецкий и сделал ещё одну запись. Цзысюнь едва не фыркнул, но сдержался. Он остановился перед А-Лю. Та уже не пыталась скрыть дрожь. — Скажи мне, — произнёс он, — как ты собиралась компенсировать ущерб? — Этот низкий слуга... готов принять наказание, молодой господин. — Это не ответ. Это заученная молитва. Я спросил о компенсации. — Я могу... работать дольше. Могу отказаться от отдыха. Могу... — Это всё ещё слабо. Он чуть наклонился ближе. Голос его остался ровным, но А-Лю задохнулась так, будто ей дали пощёчину. — Когда ты допускаешь ошибку, у клана появляется выбор. Либо тратить ресурсы на твоё исправление, либо признать, что твоё присутствие становится экономически нецелесообразным. Тебе понятно, что это значит? Слёзы сорвались у неё наконец, но голос она удержала. — Да, молодой господин. — Нет, не понятно. Но тебе страшно, и этого уже достаточно. У двери кто-то шумно выдохнул и тут же уткнулся лбом в пол ещё ниже. Дворецкий снова шевельнул кистью. — Молодой господин, — сказал он с оттенком почти искреннего уважения, — столь глубокая увязка частной оплошности с общим благом клана действительно достойна высокого образования Ланьлин. — Не льстите, — лениво бросил Цзысюнь. — Это базовая арифметика. Просто для большинства она почему-то выглядит как тайное искусство. — Разумеется. Он выпрямился и на секунду посмотрел на весь зал. — Надеюсь, до вас доходит простая вещь. Я сейчас трачу на это утро. Моё утро. Из-за одного человека, который не удержал предмет весом меньше собственной головы. Это уже само по себе оскорбление рабочего порядка. — Молодой господин... — А-Лю всхлипнула и тут же закусила губу. — Этот низкий слуга осознаёт вину. Прошу... — Прошу что? — Наказать. Он чуть склонил голову. — Как интересно. И как же, по-твоему, тебя следует наказать? Она на секунду закрыла глаза. — Как сочтёт нужным молодой господин. — Удобная формулировка. Пользы ноль, зато звучит смиренно. Он развернулся к дворецкому. — Что по обычаям ждёт слугу за подобный проступок? Дворецкий ответил без колебаний, будто перечитывал давно выученный список блюд. — В зависимости от настроения господина и стоимости испорченного имущества: от двадцати ударов плетью до клейма, перевода на внешний двор, урезания жалования или, в особо неблагоприятных случаях, устранения как негодного элемента. В зале кто-то очень тихо всхлипнул. Кажется, не А-Лю. Кажется, кто-то из дальнего ряда, уже заранее примеривший эти правила на себя. — Устранения как негодного элемента, — повторил Цзысюнь. — Какая поэзия. Дворецкий чуть наклонил голову. — Клан ценит ясность формулировок. — Да уж. С этим у вас тут всё в порядке. Золотое окно мигнуло.

[Напоминание: требуется подтверждение статуса носителя.]

[Рекомендуется вынесение решения.]

Нефритовые цифры таймера сдвинулись вниз. Осталось чуть меньше двух часов. Он чувствовал, как зал ждёт крови. В буквальном смысле не обязательно. Но ждёт того знакомого, понятного вида жестокости, который все умеют распознавать без перевода. Плеть, крик, клеймо, приказ утащить. То, после чего каждому ясно: власть на месте, мир не сломался. Он перевёл взгляд на А-Лю. Та уже почти не дышала. — Слушай внимательно, — сказал он. — Ты вчера создала убыток. Но убыток — не повод уничтожать инструмент, если его ещё можно использовать. Физически испорченный слуга работает хуже. Слуга, который не может стоять, носить, стирать и запоминать, бесполезен. Клану невыгодно ломать собственные руки из-за одной ошибки, если можно заставить эти руки отрабатывать. По залу пошла почти ощутимая рябь. Люди не верили своим ушам. Это была не милость. Он не смягчал слова, наоборот, делал их ещё холоднее. Но сама форма звучала неправильно. Слишком рассудочно. Слишком непривычно. Дворецкий медленно поднял глаза. Впервые — почти до уровня его лица. — Молодой господин предлагает экономическое взыскание? — уточнил он. — Именно, — сказал Цзысюнь. — Записывайте. Штраф в размере месячного жалования. А-Лю вздрогнула всем телом. — Урезание пищевого пайка на семь дней, — продолжил он. — Без освобождения от работы. И испытательный срок на один месяц. Любая повторная ошибка в этот период переводит дело из категории исправимого убытка в категорию осознанной нецелесообразности присутствия. В зале стало так тихо, что было слышно, как где-то высоко в окне скрипнула рама под ветром. — Молодой господин... — еле слышно выдохнула А-Лю. — Это ещё не всё, — сказал он, даже не взглянув на неё. — В течение месяца ты не входишь в мои покои одна. Только при старшем слуге или в составе смены. И если кто-то из вас, — теперь он уже смотрел на весь зал, — решит, что это мягкость, немедленно пересчитайте, сколько дней можно прожить без полной нормы пайка и жалования, а потом расскажите мне, сколько в вас останется сил на ошибки. Никто не шелохнулся. Дворецкий склонился над журналом и произнёс с тем же спокойствием, с каким можно было бы одобрить удачный договор на поставку риса: — Мудрое решение, молодой господин. Сохранение активов клана приоритетнее эмоций. Взыскание затронет память объекта, но не снизит его базовую производительность до критического уровня. — Именно, — сухо сказал Цзысюнь. — Если уж наказывать, то с прибылью. А-Лю смотрела на него снизу вверх так, будто перед ней только что не отменили плеть, а заменили её чем-то непонятным и оттого ещё более страшным. Её губы дрожали. Она не знала, плакать ей от облегчения или бояться сильнее. В таком виде страх получался чище. Без привычной формы, без опоры. Ей не дали понятную боль. Ей дали долгий приговор. — Благод... — начала она и осеклась, потому что его взгляд стал острее. — Не надо, — сказал он. — Не путай хозяйственный расчёт с добротой. Это разные вещи. Очень разные. Она тут же склонилась ниже. — Да, молодой господин. Золотое окно перед глазами замерло. Рамка дрогнула. Блеск в ней вдруг погас, словно кто-то задул огонь за тонким металлом. Нефрит потемнел. На долю секунды золото стало густым, тусклым, как запёкшаяся кровь на старом лезвии. По краям окна пробежали тонкие чёрные линии. Сначала одна. Потом вторая. Потом целая сеть — не трещины на стекле, а что-то похожее на сосуды под полупрозрачной кожей. В голове раздался не привычный сухой голос, а низкий скрежет. Будто костью повели по камню. Цзысюнь не шевельнулся. Только правый глаз дёрнулся едва заметно. За глазом тупо, тяжело надавило, как если бы кто-то вставил туда круглый холодный предмет и медленно нажал.

[Пере... оценка...]

Голос на миг распался. Буквы в окне поплыли, смешались, несколько иероглифов наложились друг на друга так, что стали похожи на мясо, пытающееся притвориться письмом. Он смотрел прямо перед собой, не моргая. Ни один человек в зале, кажется, ничего не заметил. Для них он всё ещё стоял в мёртвой тишине, ожидая, пока приговор уляжется на головы присутствующих. Только старший дворецкий осторожно кашлянул. — Молодой господин? Секунда. Вторая. Третья. Чёрные линии дёрнулись ещё раз — и втянулись обратно под золото. Рамка вспыхнула прежним светом. Голос снова стал ровным и гладким.

[Миссия выполнена.]

[Награда начислена.]

[Очки репутации +20.]

[Доступна новая вкладка: Магазин.]

[Зафиксирована нетипичная модель исполнения. Статус: допустимо.]

Давление за глазом ушло так же резко, как появилось. Осталась только слабая, неприятная пульсация где-то в виске. — Да, — спокойно сказал Цзысюнь, будто отвечая дворецкому после обычной паузы. — На чём мы остановились? Дворецкий не проявил ни малейшего удивления. — На утверждении взыскания, молодой господин. — Тогда утвердите, — сказал он. — И доведите до каждого в этом зале одну очень простую мысль. Ошибка может стоить им спины. А может стоить им еды. И второе, вопреки распространённым заблуждениям, часто работает дольше. — Будет исполнено. Кисть дворецкого скользнула по бумаге. А-Лю всё ещё стояла на коленях. Она выглядела так, будто её на секунду утопили, потом вытащили и велели немедленно быть благодарной за сухой пол. — Тебе всё ясно? — спросил Цзысюнь. — Да, молодой господин, — шепнула она. — Я не слышу. — Да, молодой господин! — Хорошо. Тогда повтори свой статус на ближайший месяц. Она стиснула зубы. Было видно, как ей стыдно, как страшно и как внутри всё сопротивляется, но сопротивление не стоит ничего, если ты стоишь на коленях посреди мраморного зала. — Этот низкий слуга находится на испытательном сроке, — выговорила она. — Жалование удержано. Паёк урезан. Повторная ошибка будет считаться доказательством негодности. — Уже лучше. Ещё громче. Она подняла голос, и теперь её услышали все: — Этот низкий слуга находится на испытательном сроке! Жалование удержано! Паёк урезан! Повторная ошибка будет считаться доказательством негодности! По дальним рядам прошёл холодный выдох. Золото рамки мягко вспыхнуло, почти довольно.

[Эмоциональный отклик аудитории: устойчивый.]

[Подтверждение статуса носителя: успешно.]

— Вот и отлично, — сказал Цзысюнь. — Видите? Никто не умер, а всем уже очень полезно. Никто, разумеется, не рискнул оценить шутку. Он развернулся к шеренгам. — Теперь запомните все. Мне не нужны преданные лица. Мне не нужны красивые поклоны. Мне не нужны всхлипы в коридорах и попытки угадать моё настроение по направлению ветра. Мне нужны работающие руки, работающие ноги и минимальное количество бессмысленных происшествий. Кто создаёт проблемы, тот становится проблемой. А проблемы я не люблю. Старший дворецкий кивнул так, словно услышал цитату из древнего трактата. — Слова молодого господина глубоки. — Слова молодого господина очевидны, — поправил Цзысюнь. — Просто вы все слишком привыкли считать очевидное откровением, если оно сказано сверху. Дворецкий снова склонил голову. — Разумеется. — Да что ж вы за человек такой удобный, — пробормотал Цзысюнь почти беззвучно. — Молодой господин? — Я сказал: собрание окончено. А-Лю останется на минуту. Остальные — вон. Работать. Шеренги пришли в движение мгновенно, но почти бесшумно. Люди поднимались, не глядя по сторонам, пятясь, склоняясь, растворяясь между колоннами. Даже шорох ткани у них получался испуганным. За несколько секунд огромный зал из пространства массовой казни превратился в почти пустое помещение с одной бледной служанкой на коленях, старшим дворецким у колонны и наследником в центре мраморного прямоугольника. Цзысюнь подождал, пока последние шаги стихнут. — Вы тоже, — бросил он дворецкому. Тот закрыл журнал. — Молодой господин желает поговорить наедине? — Я желаю тишины. — Как прикажете. Дворецкий удалился без лишнего звука. Двери снова закрылись. Зал стал ещё холоднее. А-Лю не поднимала головы. — Смотри на меня, — сказал он. Она подчинилась. Теперь, когда никого не было, её страх выглядел иначе. Не как публичный позор. Как животное ожидание того, что настоящий приговор обычно объявляют после того, как свидетелей выводят. — Ты решила, что я передумаю? — спросил он. — Этот низкий слуга не смеет... — Верный ответ, но скучный. Я задал другой вопрос. Она молчала слишком долго. Потом еле слышно: — Да, молодой господин. — Умно. Я бы тоже подумал, что основное блюдо ещё впереди. Её ресницы дрогнули. Кажется, она не ожидала, что он скажет это вслух. — Слушай внимательно, — продолжил он. — То, что ты сегодня получила, не отменяет вины. И не делает тебя особенной. Ты просто ещё полезна. Поняла? — Да, молодой господин. — Хорошо. Тогда второе. В ближайший месяц ты будешь работать тише, быстрее и аккуратнее всех вокруг. Не потому, что я в тебя верю, а потому, что один человек на испытательном сроке — это заразительный пример. Если ты справишься, остальные начнут шевелиться. Если провалишься, остальные тоже многое запомнят. В любом случае ты мне пригодишься. А-Лю слушала, не моргая. — Молодой господин... этот низкий слуга будет стараться. — Конечно будешь. У тебя теперь очень мотивирующий рацион. Она опустила глаза, не зная, разрешено ли воспринимать это как насмешку. Он не дал ей времени решить. — И последнее. Ты никому не рассказываешь, что я сегодня был снисходителен. Она быстро подняла взгляд. В глазах мелькнуло почти чистое непонимание. — Потому что я не был снисходителен, — сказал он ровно. — Я просто счёл плеть неэффективным способом ремонта. Разница есть. Постарайся её запомнить. — Да, молодой господин. — Свободна. Она поклонилась и почти убежала к дверям, но у самого выхода всё же остановилась и, не оборачиваясь, выговорила: — Молодой господин... этот низкий слуга... не подведёт. Он посмотрел ей в спину. — Вот это, — сказал он сухо, — лучше бы действительно оказалось правдой. Она исчезла за дверью. Он остался один в пустом белом зале. Мрамор под ногами был холоден даже сквозь подошвы. Высокие окна разрезали пространство на жёсткие полосы света. В такой тишине любой звук казался лишним, даже собственное дыхание. Золотое окно висело рядом с лицом, слишком вежливое после того, что он только что видел.

[Награды доступны к просмотру.]

[Очки репутации: 20.]

[Рекомендуемая следующая операция: ознакомиться с вкладкой «Магазин».]

Он смотрел на него секунды две, потом тихо сказал: — Нет, давай сначала обсудим, какого демона ты минуту назад попыталась стать живой.

[Запрос не распознан.]

— О, конечно. Как только начинается самое интересное, у тебя внезапно амнезия.

[Функциональные сбои не зафиксированы.]

— У тебя по рамке ползли чёрные вены.

[Некорректное описание интерфейса.]

— А ещё звук был такой, будто кто-то точит кладбище.

[Системное сообщение: нетипичная модель исполнения потребовала переоценки соответствия.]

— То есть ты зависла.

[Формулировка упрощена сверх допустимого, но не критична.]

Цзысюнь коротко усмехнулся. На этот раз без веселья. — Значит, всё-таки зависла. Он медленно пошёл к окну. Мраморный пол подхватывал каждый шаг и возвращал его назад пустым эхом. В отражении стекла на миг мелькнуло его лицо — идеальное, собранное, чужое. Под левым глазом ничего не было видно. Ни синяка, ни покраснения. Только он сам знал, как секунду назад туда будто вдавили тупой палец изнутри. — Ладно, — сказал он. — Тогда фиксируем. Ты принимаешь не только прямую жестокость. Ты принимаешь страх как результат. Метод тебя волнует меньше, пока статус соблюдён. И если решение нестандартное, тебе нужно время, чтобы переварить собственные критерии.

[Частичная интерпретация допустима.]

— Спасибо. Какая честь. Он провёл пальцем по воздуху, и окно послушно развернулось шире. Вкладка с наградой мерцала сбоку. Рядом — новая, с тонким символом, похожим одновременно на монету, глаз и зуб. Магазин. Он не открыл её сразу. Сначала посмотрел на свои руки. На длинные, ухоженные пальцы наследника, на золотую нить у запястья, на спокойствие, с которым эти руки только что вынесли приговор, от которого у девчонки будут урезать еду неделю. Без крови. Без крика. Чисто. Выверенно. Практично. Это ощущалось грязнее, чем хотелось бы. Он сжал пальцы в кулак и снова разжал. — Ну да, — тихо сказал он в пустой зал. — Поздравляю. Сегодня мы никого не выпороли. Всего лишь оптимизировали страдание. Очень цивилизованно.

[Самооценка не влияет на результат миссии.]

— Спасибо, утешила. Он задержал взгляд на вкладке «Магазин». — Ладно. Раз ты уже плотно уселась у меня в голове, посмотрим, что ты продаёшь. Надеюсь, там хотя бы нет раздела «Премиальное чувство вины».

[Вкладка готова к открытию.]

Он усмехнулся краем рта, развернулся от окна и пошёл к выходу. Двери зала стояли закрытыми, огромными и тяжёлыми. За ними снова жила башня — со своим расписанием, шорохами, слугами, приказами, благовониями и вечной готовностью кого-нибудь проглотить. У самого порога золотая рамка мигнула ещё раз. На этот раз совсем коротко. Всего на удар сердца. И в этом коротком сбое по нижнему краю окна снова скользнула тонкая чёрная жилка, будто под золотом на секунду пошевелилось что-то тёплое и живое. Он замер. Жилка исчезла.

[Система работает штатно.]

— Ага, — сказал Цзысюнь. — Конечно. Абсолютно штатно. Как труп, который подмигнул на похоронах. Двери раскрылись перед ним. Он вышел в коридор, и они сомкнулись за спиной с тяжёлым гулом. Снаружи слуги у стен всё так же не поднимали глаз. Башня Кои опять делала вид, что ничего особенного не произошло. Только теперь у него в распоряжении было двадцать очков репутации, открытый «Магазин» и очень нехорошее чувство, что золотая рамка у его виска — не совсем рамка. А где-то глубже, под вежливым голосом, гладким шрифтом и чистыми формулировками, уже шевелилось что-то, чему явно не нравилось, когда его правила выполняют слишком умно.