Часть 2
12 апреля 2026 г., 00:43
Подземелья дворца Линьхе никогда прежде не использовались по назначению. При прежних королях здесь хранили вино, старые ширмы и мебель, которую жалко было выбросить. Камеры для заключённых существовали скорее как дань традиции, чем как реальная необходимость. Теперь же камень впитывал в себя страх, чужие запахи и присутствие, и Сяо Чжань слишком быстро понял, каково это — оказаться по другую сторону решётки.
Камера была маленькой, сырой, с
низким потолком, от которого веяло холодом. Влага стекала по стенам, собираясь в тёмные пятна, пол холодил даже сквозь одежду, а узкое окно под самым сводом пропускало блеклый свет, который не столько освещал, сколько подчёркивал, насколько здесь темно. Время теряло смысл, расплывалось, становилось вязким и тяжёлым, как воздух в этом месте; оставалось только тело — уставшее, ноющее от холода и голода — и память, которая не отпускала, возвращая его к лицу брата, к его голосу, к теплу рук, к неловкой улыбке и к тому, что осталось от него на помосте, к изуродованному телу, к пустым глазницам, к засохшей крови, к толпе, которая смотрела и молчала.
Но даже это было не самым тяжёлым.
Хуже всего было собственное тело, которое предавало его.
Сначала это ощущалось едва заметно — как раздражение, как тонкая нить напряжения под кожей, как невозможность устроиться удобно, но затем стало яснее: запахи. Они были везде. В камне, в соломе, в воздухе, в воде, которую ему приносили. Запахи альф — чужих, сильных воинов, властных, пропитанных потом, кожей, железом, дымом, и каждый вдох становился испытанием, потому что тело откликалось раньше, чем он успевал это осознать. Сердце начинало биться быстрее, дыхание сбивалось, мышцы непроизвольно напрягались, и от этого хотелось вывернуться из собственной кожи, избавиться от этого, перестать быть тем, кем он родился.
Омега.
Слово, которое раньше было просто частью его жизни, теперь стало приговором. Он сидел на соломе, обхватив колени, и дышал неглубоко, стараясь не впускать в себя лишний воздух, будто это могло помочь, будто он мог обмануть собственную природу.
Когда шаги в коридоре изменились, он понял это раньше, чем услышал звук ключа. Это было нечто иное — не грубая поступь стражи, а спокойная, размеренная уверенность, в которой не было ни спешки, ни сомнений. А затем пришёл запах, чистый, сильный, подавляющий, такой, от которого внутри что-то невольно сжималось, откликалось, предавало. Он поднял голову резко, почти с вызовом, хотя внутри всё уже напряглось.
Дверь открылась, и в камеру вошёл Ун Джен. Он выглядел так, будто не спускался в подземелье: одежда оставалась безупречной, движения — плавными, взгляд — ясным и внимательным. В нём не было той грубой жестокости, которую Сяо Чжань ожидал увидеть, напротив, он казался собранным, даже изящным в своей сдержанности, и именно это делало его опаснее, потому что за этой внешней мягкостью чувствовался холодный, точный расчёт.
— Ваше Высочество, — произнёс он, остановившись у входа, давая своему присутствию заполнить пространство.— Или мне следует сказать иначе? Последний из рода Сяо. Сяо Чжань. Омега.
Сяо Чжаеь ничего не ответил, только смотрел на него, стараясь удержать дыхание ровным, хотя запах уже проник внутрь, мешал сосредоточиться, раздражал, ломал привычный контроль.
— Ты совсем не похож на своего брата, — продолжил Ун Джен, делая шаг ближе. — Тот был громким, слишком прямым, слишком уверенным в своей правоте. Ты же… — он задержал взгляд на лице Чжаня, — Ты умеешь молчать. Это редкое качество.
— Зачем вы пришли? — спросил Чжань, не давая разговору растекаться. Ун Джен улыбнулся, и в этой улыбке не было ни тени сомнения.
— Я пришёл напомнить в который раз, что жду ответа, что ты всё ещё имеешь ценность. Более того, ты — единственное, что в этом королевстве может сделать мою власть полной.
Он подошёл ближе, теперь уже почти вплотную, и Сяо Чжань почувствовал, как тело реагирует сильнее, как будто сам воздух стал гуще.
— Омеги редки, — сказал Ун Джен тихо, словно делился чем-то личным. — Омеги королевской крови — тем более на вес золота. Ты не просто пленник, ты ресурс, который нельзя тратить впустую.
— Я не вещь, — резко ответил Чжань.
— Все являются чем-то в чьих-то руках, — спокойно сказал Ун Джен. — Вопрос только в том, насколько дорогой ты товар.
Он протянул руку и коснулся его щеки, медленно, почти осторожно, но в этом прикосновении не было уважения — только проверка, как у лошади или оружия. Сяо Чжань дёрнулся, но не отстранился до конца — и тут же возненавидел себя за это. Ун Джен это заметил.
— Видишь? — тихо сказал он. — Это не то, от чего можно просто отказаться. Ты можешь говорить «нет», можешь ненавидеть меня, но твое тело уже отвечает мне.
— Это ничего не значит, — выдохнул Чжань.
— Это значит всё, — мягко возразил Ун Джен, приближаясь ещё. — Особенно когда твой цикл не стабилен и может начаться в любое время, а может и нет. Сделаем ставки? — Слово прозвучало почти невзначай, но ударило сильнее любого приказа. Сяо Чжань напрягся.
— Он не начнётся.
— Уже начинается, — спокойно сказал Ун Джен. — Я чувствую этот манящий запах. Сбился, но не исчез. В этих условиях он станет только сильнее, и тогда ты будешь искать облегчение, даже если не захочешь признавать это. — Он наклонился ближе, и его голос стал тише, ниже. — Вопрос лишь в том, кто окажется рядом.
— Я выберу смерть. — Чжань резко оттолкнул его, вложив в это движение остатки сил и всю накопившуюся ярость. Ун Джен даже не шелохнулся.
— Нет, — сказал он спокойно. — Когда придёт время, ты выберешь выживание. Все выбирают. — Он схватил его за запястье, притянул к себе, и на этот раз Чжань почувствовал не просто давление, а попытку подчинения, как будто его пытались сломать не силой, а самим фактом присутствия, запахом, близостью, правом сильного.
— Я могу облегчить это, помочь тебе — произнёс Ун Джен. — Могу сделать так, чтобы тебе не было больно.
— Вы уже сделали достаточно, — ответил Чжань сквозь зубы.
Ун Джен наклонился, почти касаясь его губ, и в этом движении уже не было никакой маски — только прямое намерение взять то, что он считал своим. И именно в этот момент Чжань перестал сдерживаться. Он подался вперёд резко, без предупреждения, и вцепился зубами, вкладывая в это всё — ярость, страх, ненависть, отчаяние, желание причинить хоть какую-то боль в ответ. Ун Джен отшатнулся мгновенно, дыхание сбилось, пальцы сжались сильнее, чем нужно, и на секунду его лицо исказилось, теряя привычную холодную маску.
Удар последовал почти сразу.
Сяо Чжань не успел даже поднять руку — его отбросило к стене, голова глухо ударилась о камень, перед глазами потемнело, в ушах зазвенело, и он на мгновение потерял ориентацию, чувствуя только боль и вкус крови во рту. Он сполз вниз, опираясь на стену, и всё же заставил себя поднять голову. И улыбнулся. Слабо, почти незаметно, но достаточно, чтобы это было видно. Ун Джен больше не улыбался. Его лицо стало жёстким, взгляд — тяжёлым, и в нём уже не было ни намёка на игру, только холодная, сдержанная ярость человека, которого впервые не просто ослушались, а попытались ранить.
— Ты только что сделал худшее из того, что мог выкинуть, — сказал он тихо. Сяо Чжань провёл языком по разбитой губе, чувствуя кровь, и ответил так же тихо:
— Значит, я сделал хоть что-то правильно.
Несколько секунд Ун Джен молчал, глядя на него, словно оценивая заново.
— Я хотел, чтобы ты пришёл ко мне сам, — произнёс он наконец. — Теперь ты придёшь иначе. — Он выпрямился, возвращая себе прежнюю холодную собранность, и повернулся к двери. — Стража. Заковать его. Изолировать от других. Усилить запах альф в камере.
— Нет. — Сяо Чжань резко вскинул голову. Ун Джен обернулся.
— Да, — спокойно ответил он. — Посмотрим, как долго ты сможешь отрицать то, кем являешься. — Он на мгновение задержал на нём взгляд и добавил тише: — Когда начнётся твоя течка, ты сам будешь звать меня.
— Я лучше перегрызу себе горло. — Чжань стиснул зубы.
— Посмотрим. — Ун Джен чуть усмехнулся, и эта усмешка была холоднее любой угрозы.
Дверь захлопнулась, оставляя Чжаня в сырости, в темноте и в воздухе, который теперь казался ещё тяжелее, потому что в нём уже витало не только чужое присутствие, но и обещание того, что впереди его ждёт не просто плен — а медленное, методичное ломание, в котором самым опасным врагом станет не захватчик, а его собственное тело.
***
Прошёл месяц, и за это время подземелья дворца Линьхе перестали быть просто местом заключения — они стали состоянием, в котором время теряло очертания, вязло, расползалось по камню, по влажным стенам, по холодной воде, что медленно стекала вниз, собираясь в тёмные лужи, отражающие слабый, болезненный свет из узкой щели под потолком. Сяо Чжань перестал считать дни не потому, что потерял разум, а потому что счёт оказался бесполезным — дни больше ничего не значили, не приближали ни свободу, ни смерть, и оставалось только тело, ведущее свой собственный отсчёт: по слабости, по дрожи в пальцах, по тому, как тяжелеют веки от недосыпа, по пустоте в желудке, по нарастающему напряжению под кожей, по тому, как всё чаще становилось трудно дышать, когда в камеру спускались альфы, принося с собой чужое, давящее присутствие. Он жил в этом бесконечном «сейчас», где память была единственным, что не растворялось в сырости, и именно она становилась самым жестоким мучителем, потому что не отпускала, возвращая его снова и снова к лицу брата, к его голосу — тихому, сдержанному, всегда чуть усталому, к тёплым рукам, к редкой улыбке, появлявшейся на мгновение и исчезавшей, словно он не позволял себе быть слабым даже в радости, и к тому, что осталось от него на помосте — к обезображенному телу, к пустым глазницам, к засохшей крови, к толпе, которая смотрела и молчала, к тому, как легко оказалось стереть человека, который был для него всем. Но даже это не было самым страшным. Самым страшным было то, что происходило внутри него. Тело переставало слушаться. Сначала это казалось мелочью — раздражение, усталость, невозможность устроиться удобно, странное напряжение под кожей, но затем это начало расти, усиливаться, становиться чем-то большим, чем просто дискомфорт. Запахи проникали повсюду — в камень, в солому, в воду, в дыхание, и каждый вдох приносил с собой чужое присутствие, чужую силу, чужую власть. Альфы. Сильные, уверенные, привыкшие брать, не спрашивая. Их запахи были разными, но в каждом из них было одно и то же — давление, от которого невозможно было укрыться. Сяо Чжань сжимал зубы, дышал неглубоко, словно мог обмануть себя, но тело не слушалось — оно откликалось раньше, чем разум успевал вмешаться, откликалось напряжением, учащённым пульсом, странной, почти болезненной чувствительностью, от которой хотелось содрать с себя кожу, избавиться от неё, перестать быть тем, кем он родился. Он ненавидел это. Ненавидел слабость. Ненавидел саму природу, которая делала его уязвимым, превращала в цель, в добычу, в нечто, что можно сломать, не прикасаясь к нему силой. Он знал, что происходит. Цикл не исчез — он ждал. И теперь возвращался. Сначала — как тень, лёгкий, почти незаметный жар, который можно было игнорировать. Потом — сильнее, глубже, волнами, которые накрывали внезапно, заставляя терять концентрацию, сбивать дыхание, сжимать пальцы до боли, лишь бы удержать контроль. Тело становилось чужим, требовательным, опасным, словно в нём просыпалось что-то, что не подчинялось разуму, что жило отдельно, по своим законам. Запахи усиливались, мир сжимался до ощущений, до прикосновений, до желания избавиться от этого любым способом, даже если этот способ означал капитуляцию. Сяо Чжань держался. Упрямо. Жёстко. Сжимал зубы до боли, до хруста, до металлического привкуса во рту, не позволяя себе даже подумать о том, что это можно облегчить, потому что знал, чем именно это обернётся. Особенно — если облегчение придёт от него. Ун Джен появлялся регулярно, как напоминание о том, что это не просто плен, а ожидание. Иногда он говорил — спокойно, почти лениво, как человек, который уже знает исход партии и просто наблюдает за тем, как фигуры сами занимают нужные позиции. Иногда угрожал, но даже в угрозах не было ярости — только холодная уверенность. Иногда молчал, стоял рядом, позволяя своему запаху заполнять пространство, давить, проникать, подчинять, и в такие моменты Чжань понимал, что это и есть настоящая атака, не слова, не действия, а присутствие, которое нельзя игнорировать. Он ждал. Терпеливо. Холодно. И чем сильнее приближался жар, тем яснее Чжань понимал — этот человек не сомневается ни на секунду, что в конце концов победит. И именно это делало его опаснее всего. В ту ночь всё изменилось. Сначала — едва заметно. Воздух изменился, стал другим. Не таким, как обычно, не пропитанным чужими, тяжёлыми запахами, а… знакомым. Сяо Чжань резко поднял голову, сердце ударило сильнее, чем должно было, и на мгновение он даже не понял, почему. Потом понял. Запах был знакомым, но забытым. Не давящий. Сдержанный. Ключ повернулся в замке. Звук прозвучал слишком громко в тишине. Дверь открылась. И в камеру вошёл генерал Чжао. Несколько мгновений Чжань просто смотрел на него, не в силах соединить в одно целое то, что видел, с тем, что знал. Перед ним стоял человек, которого считали предателем, человеком, открывшим врагу путь, приведшим их к гибели, стоявшим рядом с убийцей его брата, и при этом он выглядел так, будто ничего из этого не имело значения — спокойный, собранный, с тем же ровным взглядом, который Чжань помнил с детства. — Вы… — голос сорвался, и ему пришлось сглотнуть, прежде чем продолжить. — Вы открыли им перевал. — Да, — ответил Чжао без колебаний. — Вы привели их к столице. — Верно. — Вы стояли рядом с ним, когда он убил моего брата. Пауза затянулась, но не потому, что Чжао искал слова. — Да, — тихо сказал он. Ответ был слишком простым. Слишком прямым. И именно это заставило что-то внутри Сяо Чжаня вздрогнуть. — Тогда зачем вы здесь? — спросил он, и в голосе прозвучала резкость, которую он даже не пытался скрыть. Генерал Чжао закрыл за собой дверь, коротко взглянул в коридор, словно убеждаясь, что их не слышат, и только потом снова посмотрел на него. — Потому что я не предавал ни Его Величество, ни страну, — сказал он. Сяо Чжань резко выдохнул, почти усмехнулся, но в этом не было ни капли веселья. — Тогда объясните. Генерал Чжао сделал шаг ближе, и Чжань почувствовал его запах — альфа, но не такой, как у других, не давящий, не подавляющий, а сдержанный, будто загнанный в рамки, и от этого ещё более опасный, потому что тело реагировало на него иначе — не паникой, а странным, предательским облегчением. — Ваш брат знал больше других, — сказал Чжао. — Что… знал? — Чжань замер. — Знал, зачем пришёл Ун Джен. Ему изначально была нужна страна вовсе не страна. — Слова прозвучали тяжело, словно каждое из них имело вес. — Тогда что? — тихо спросил Чжань. Чжао не отвёл взгляда. — Вы. Ваше высочество. — Тишина стала плотной, почти осязаемой. — Это невозможно, — выдохнул Чжань, но в этих словах уже не было прежней уверенности. — Вы омега, редкий, ценный, в ваших жилах течет королевская кровь рода Сяо. Вы символ и наследие, будущее нашей странны, — спокойно сказал генерал Чжао. — Он искал тебя задолго до войны, среди морей и пустынь, гор и равнин. Всё остальное — лишь способ добраться. Сяо Чжань почувствовал, как внутри что-то холодеет, словно части пазла, которые раньше не складывались, начали занимать свои места. — Почему он не сказал мне? — Потому что ты бы не ушёл, — ответил генерал Чжао. — А он хотел, чтобы ты жил. Эти слова ударили сильнее, чем всё остальное. Перед глазами всплыло утро, туман, руки брата, его голос — спокойный, но слишком напряжённый. Если что-то пойдёт не так… беги. Он знал. С самого начала. — Он выбрал тебя, — тихо сказал Чжао. — Между страной и тобой. — А вы? — Чжань медленно выдохнул, чувствуя, как внутри что-то ломается, но не с болью — с пустотой. — Я был его планом, — коротко ответил Чжао. — Я сблизился с Ун Дженом, занял положение, которое позволяет мне действовать сейчас. — Он достал небольшой свёрток и протянул его. — Подавители. — Сяо Чжань замер, глядя на него. — У тебя начинается цикл. Он тоже это знает. У нас мало времени. Жар внутри словно откликнулся на эти слова, усилился, напоминая, что это не теория, не разговор — это реальность, от которой не уйти. — Почему вы помогаете? — спросил Чжань. — Потому что я давал клятву верности Его Величеству, — ответил Чжао. — И потому что он доверил тебя мне. — Это поможет? — Чжань взял свёрток, чувствуя, как дрожат пальцы. — Ослабит, но не уберёт. Даст тебе шанс думать. Он не колебался. Горечь обожгла горло, но почти сразу стало легче — не исчезло, но отступило, словно отодвинулось на шаг, позволяя вдохнуть глубже. — У нас есть шанс? — спросил он. — Есть, — кивнул Чжао. — Но только если ты не остановишься. Он быстро изложил план — коротко, чётко, без лишних слов, и Чжань слушал, запоминая каждую деталь, потому что понимал: второго шанса не будет. — Ты сможешь справиться? — спросил Чжао. — Я не останусь здесь. — Чжань посмотрел на него. — Тогда иди. Я задержу Ун Джена и стражу — Чжао кивнул. Он направился к двери, но остановился. — Сяо Чжань. Ваше Высочество. — Тот поднял взгляд. — Он умер, чтобы ты жил. Не забудь это. — Не забуду, — тихо ответил Чжань. Дверь закрылась. Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Она больше не давила. Она звенела, как натянутая струна. Сяо Чжань медленно выдохнул, чувствуя, как подавители начинают действовать, как жар отступает, оставляя после себя слабость и ясность, и эта ясность была почти болезненной, потому что теперь он видел путь. Он поднялся. Подошёл к окну. Пальцы легли на ржавый прут. Металл был холодным, шершавым, неподатливым, но Сяо Чжань не остановился, потянул, стиснув зубы, чувствуя, как кожа на ладонях начинает рваться, как боль отзывается в запястьях, в плечах, в спине, но он продолжал, снова и снова, пока металл не заскрипел, пока не начал поддаваться, пока не сдался. Кровь выступила тонкими полосами, смешиваясь с ржавчиной, но он не обращал на это внимания. Боль была полезной. Она держала его здесь. Живым. Он протиснулся в узкое отверстие, чувствуя, как камень царапает кожу, как ткань рвётся, как тело застревает, но не остановился, выдохнул, расслабился, протолкнулся дальше. И оказался в темноте. Запах ударил сразу. Гниль, плесень, влага и разложение. Дренажный туннель был узким, низким, заполненным холодной водой, и каждый шаг давался с трудом, но он шёл, потому что не мог иначе. Долго. Слишком долго. Пока впереди не появился свет. Сначала слабый, он казался иллюзией. Потом — настоящий. И вместе с ним — воздух. Свежий, холодный, обжигающий, но живой. Он выбрался наружу. Упал на землю. И какое-то время просто лежал, глядя в небо, вдыхая, чувствуя, как грудь болит от каждого вдоха, как тело, несмотря на усталость, откликается на свободу. Он был снаружи. Живой и свободный. На мгновение. Потом он поднялся. Потому что свобода ничего не значила, если он останется здесь. — Я не вернусь, — тихо сказал он. И побежал.***
Граница оказалась ближе, чем он ожидал, но путь к ней растянулся на вечность — не в расстоянии, а в ощущениях, в каждом шаге, который приходилось буквально вырывать у собственного тела. Три дня Сяо Чжань пробирался через леса, где не было дорог, только звериные тропы да редкие следы тех, кто прошёл здесь раньше и не оставил после себя ничего, кроме примятых трав и сломанных веток. Он питался тем, что находил: горькими ягодами, корой, иногда — случайными съедобными корешками, всплывающими в памяти благодаря старым книгам, которые он когда-то читал без особого интереса, просто потому что мог. Теперь каждое такое знание становилось вопросом выживания. Он прятался от каждого звука, от каждого шороха, от каждой тени, потому что страх гнал его вперёд не хуже голода, а иногда и сильнее, и всё это время внутри него тлел жар — приглушённый подавителями, но не исчезнувший, лишь отступивший, словно зверь, затаившийся в ожидании. На рассвете четвёртого дня он вышел к реке. Она лежала перед ним широкой серой полосой, затянутой туманом, и казалась почти нереальной — граница между тем, что осталось позади, и тем, что ещё не стало настоящим. Вода была холодной, даже на расстоянии это чувствовалось, и Чжань стоял на берегу несколько секунд, глядя на неё, не двигаясь, словно боялся, что если сделает шаг, всё исчезнет, рассыплется, окажется сном. — Это всё, — прошептал он едва слышно, сам не зная, к кому обращается. — Дальше… дальше я сам по себе. Он вошёл в воду. Холод ударил мгновенно, сковал дыхание, заставил тело вздрогнуть, но он не остановился, шёл вперёд, пока дно не ушло из-под ног, и тогда поплыл, медленно, тяжело, с усилием, чувствуя, как каждая мышца протестует, как вода тянет вниз, как течение пытается сбить с курса. Туман скрывал его, и это было единственным преимуществом, за которое он цеплялся, пока плыл, не позволяя себе думать ни о чём, кроме движения вперёд. Когда он выбрался на другой берег, руки дрожали, ноги подкашивались, и на мгновение он просто рухнул на землю, уткнувшись лицом в сырую траву, вдыхая запах земли, чужой, но свободной. И тогда он заплакал. Сначала тихо, почти незаметно, будто не веря, что может позволить себе это, потом сильнее, глубже, срываясь, теряя дыхание, захлёбываясь собственными слезами, которые текли по лицу, смешиваясь с речной водой, с грязью, с потом, и он не пытался их остановить. Он плакал об отце, которого так и не успел оплакать, потому что смерть пришла слишком быстро, слишком резко, не оставив времени ни на прощание, ни на осознание. Он плакал о брате — о том, кто выбрал его, кто знал, чем всё закончится, и всё равно пошёл до конца, оставив после себя только память и приказ, который теперь звучал в голове, как единственная истина. Он плакал о стране, которую оставил позади, о людях, чьи лица он уже начинал забывать, о дворце, который больше никогда не станет домом. Он плакал о себе — о том мальчике, который верил, что знания способны защитить от всего, что мир можно понять и тем самым обезопасить себя от него. Слёзы закончились так же внезапно, как начались. Не потому, что боль исчезла, а потому что больше не осталось сил. Сяо Чжань медленно поднялся, провёл рукой по лицу, словно стирая остатки того, кем он был, и сделал шаг вперёд. Теперь нужно было жить. Страна Чуньцян встретила его равнодушием. Не враждебностью, не жестокостью — именно равнодушием, которое оказалось куда тяжелее, потому что в нём не было ни угрозы, ни надежды, только пустота. Это была большая, древняя держава, в которой жизнь текла по своим законам, не замечая отдельных людей, не обращая внимания на их судьбы. Где-то далеко, в столице, возможно, дворцы действительно сверкали золотом, а улицы были вымощены белым камнем, но здесь, на окраине, всё было иначе — пыль, грязь, перекрёстки дорог, по которым двигались люди, у каждого из которых была своя история, но никому не было дела до чужой. Первый город, в который он добрался, назывался Дунлоу. Это было даже не город, а скорее скопление домов, выросших вокруг перекрёстка двух торговых путей, место, где останавливались те, кому некуда было идти дальше. Покосившиеся крыши, узкие улицы, грязь под ногами, запах дыма и дешёвой еды, перемешанный с потом и чем-то ещё, трудноуловимым, но знакомым — запахом людей, у которых не осталось ничего, кроме необходимости выживать. Сяо Чжань вписался в это место идеально. У него не было денег, не было документов, не было даже нормальной одежды — только рваньё, в котором он выбрался из туннеля, испачканное, пропитанное потом и запахами, которые он уже перестал различать. Его волосы слиплись, кожа была покрыта царапинами и синяками, а в глазах, если кто-то всматривался достаточно внимательно, можно было увидеть то, что отличало его от остальных — остатки того, что ещё не успело умереть. Но никто не всматривался. И это было хорошо. Сяо Чжань больше не существовал. Был просто Чжань — никто, ниоткуда, без прошлого, без имени, которое имело бы значение. Гильдия поручений находилась в единственной таверне Дунлоу — шумном, тёмном месте, где воздух был густым от дыма и разговоров. На стене висела доска объявлений, покрытая листками с кривыми иероглифами, и Чжань долго стоял перед ней, читая, впитывая, выбирая, потому что теперь это стало его способом выживания. «Доставить письмо». «Починить забор». «Собрать травы». Последнее привлекло его внимание. Он подошёл ближе, вчитался. Жёлтая горечавка. Серебряная полынь. Лунный вьюнок. Он знал их. Помнил не только названия, но и внешний вид, и места, где они растут, и время, когда их лучше собирать, и даже запах, который отличает настоящий вьюнок от ядовитого двойника. Всё это всплыло в памяти неожиданно чётко, словно книги, которые он читал когда-то, вдруг обрели вес и смысл. — Берёшься? — раздался голос рядом. Чжань обернулся. За стойкой стоял пожилой бета, с прищуром рассматривая его. — Берусь, — ответил Чжань спокойно. — Пять монет, — хмыкнул тот. — Если принесёшь всё. Без гнили. — Принесу. — Смотри, — мужчина наклонился вперёд, принюхался, и на секунду его взгляд стал внимательнее. — Лес не любит таких, как ты. — Я тоже не люблю лес. — Чжань выдержал его взгляд. — Тогда вы квиты. — Бета усмехнулся. Чжань вышел на рассвете. Лес встретил его тишиной. Не той мёртвой, что была в подземелье, а живой, наполненной звуками, движением, дыханием. Он шёл осторожно, но уверенно, читая пространство вокруг себя, подмечая детали, которые другие пропустили бы: следы зверей, направление ветра, плотность мха на стволах деревьев, влажность почвы. Это было похоже на чтение книги, только вместо строк — тропы, вместо слов — знаки. К полудню корзина была почти полной. Он присел на поваленное дерево, вытирая пот со лба, и на мгновение позволил себе расслабиться. Солнце пробивалось сквозь кроны, свет ложился на землю золотыми пятнами, и в этом спокойствии было что-то обманчивое, почти опасное, потому что оно напоминало, как легко можно забыться. Хруст ветки за спиной прозвучал слишком громко. Чжань замер. Медленно обернулся. Шестеро мужчин. Альфы. Они стояли полукругом, перекрывая путь назад, и в их взглядах не было ничего, кроме интереса. — Смотрите-ка, — протянул один, усмехаясь. — Маленькая потеряшка. — Другой мужчина принюхался, и выражение его лица изменилось. — Омега. — Слово повисло в воздухе, как приговор. — Молодой, — добавил третий. — Чистенький. Чжань почувствовал, как внутри всё сжалось. Он не ждал ни секунды, сорвался на бег оставив корзину с травами где-то позади. Лес сомкнулся вокруг него, ветки били по лицу, корни цеплялись за ноги, дыхание сбивалось, но он не останавливался, потому что за спиной уже звучали шаги, крики, смех — они гнались, не спеша, уверенные, что догонят. — Загоняй его! — крикнул кто-то. — К скалам! Скалы. Он увидел их слишком поздно. Это был тупик. Паника ударила резко, но он подавил её, метнулся в сторону, нашёл узкую щель между камнями и протиснулся, чувствуя, как кожа сдирается о камень. За щелью была тропа. Он побежал вверх. Сердце билось в горле, дыхание рвалось, ноги подкашивались, но он шёл, потому что другого выхода не было. Когда тропа закончилась, перед ним открылась пещера. Чёрная. Глубокая. Живая. Позади уже слышались голоса. — Он там! Сяо Чжань не колебался. Он шагнул внутрь. И тьма сомкнулась за ним.
