Убей короля, если хочешь спасти дракона

      Три года во дворце научили Сяо Чжаня главному — выживает не тот, кто сильнее, а тот, кого недооценивают. И он позволил себя недооценить. Позволил считать себя красивым украшением, молчаливым трофеем, редкой игрушкой, которую король однажды захотел, а потом устал от неё быстрее, чем от очередной наложницы. Позволил придворным шептаться за спиной, обсуждать его как вещь, как удачную добычу, как напоминание о войне, в которой чужая кровь стала ступенью к власти. И пока они говорили — он слушал. Пока они смеялись — он запоминал. Пока они отворачивались — он двигал фигуры.       Сначала это были мелочи: разговор с кухаркой, которая жаловалась на недостачу риса, тихая просьба к евнуху передать записку, случайный подарок старому писцу, который уже давно не получал внимания от двора. Затем — больше. Он начал замечать, кто кому должен, кто боится, кто ненавидит, кто ждёт удобного момента. Дворец оказался не золотой клеткой, а живым организмом, где каждая мелочь могла стать оружием. — Вы слишком часто улыбаетесь, — однажды заметил один из младших чиновников, задержавшись в его покоях дольше положенного. — Разве это плохо? — мягко ответил Чжань, наливая ему чай. — Это подозрительно. Люди могут подумать, что вы строите заговор. — Тогда вам стоит быть осторожнее, — он слегка склонил голову, — вдруг однажды моя улыбка окажется последним, что вы увидите.       Чиновник тогда рассмеялся, решив, что это шутка. Через месяц его перевели на северную границу — далеко от столицы, далеко от интриг, и никто так и не понял, почему. А Сяо Чжань не спешил. Он не мог себе этого позволить. В его положении ошибка означала не просто смерть — она означала бессмысленную смерть. Он не собирался умирать просто так.       Король Дуань Ли сначала наблюдал за ним с ленивым интересом, как за зверьком, который вдруг научился стоять на задних лапах. Иногда он приходил к нему, садился рядом, смотрел долго, будто пытаясь понять, что скрывается за этой спокойной маской. — Ты изменился, — сказал он как-то вечером, играя с кисточкой его волос. — Люди меняются, — спокойно ответил Чжань. — Ты омега. У вас не то положение, чтобы меняться. — Тогда, возможно, я плохой омега. — Или слишком хороший. — Дуань Ли усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то тёмное. Он пытался снова приблизиться — не так грубо, как в первую ночь, но с той же уверенностью, что имеет право. Но каждый раз натыкался на ту же стену — мягкую, вежливую, непроницаемую. — Ты всё ещё боишься меня? — спросил он, наклоняясь слишком близко. — Нет, — тихо ответил Чжань, — Я просто не хочу вас. — Это было сказано без вызова. Без злости. И именно поэтому ударило сильнее.       После этого король окончательно отступил. Не потому что сдался — а потому что потерял интерес. И это стало для Чжаня подарком. Дуань Ли переключился на других. Наложницы сменяли друг друга, двор наполнялся смехом, завистью, интригами другого рода — более простыми, более шумными. Одна из них, особенно амбициозная, вскоре заняла место фаворитки и начала открыто задевать Чжаня. — Ты ведь даже не способен подарить наследника, — сказала она как-то, поправляя украшения перед зеркалом. — Зачем ты вообще здесь? — Чтобы напоминать, — спокойно ответил он. — О чём? — О том, что даже король может ошибаться.       Она тогда побледнела, но больше ничего не сказала. Зато через неделю слух о её беременности разнёсся по всему дворцу, и она стала ещё громче, ещё дерзче, словно пыталась доказать своё превосходство каждому, кто смотрел на неё. Чжань не отвечал. Он ждал. Потому что знал — его момент придёт не в шуме, а в тишине. И этим моментом стала церемония поклонения Небу.       Древний ритуал, который проводился раз в несколько лет, чтобы подтвердить право правителя на власть. Император должен был принять благословение небес через символический акт — испить вино перед народом и Богами, поднесённое его супругой. Этот жест считался священным, нерушимым, и никто не смел усомниться в его чистоте. Никто, кроме того, кто держал чашу.       Подготовка к церемонии длилась недели. Дворец кипел, жрецы проводили обряды очищения, стража усиливала охрану, а слуги сновали, как муравьи, доводя всё до идеала. Сяо Чжань был в центре этого вихря, но при этом оставался в стороне — наблюдая, слушая, делая свои последние шаги. Яд был не простой. Не быстрый. Он должен был дать время — достаточно, чтобы все увидели, поняли, осознали. Чтобы смерть стала зрелищем. Он получил его через одного из своих союзников — старого лекаря, которого давно списали со счетов. — Это убьёт его? — спросил Чжань, рассматривая маленький флакон. — Убьёт, — спокойно ответил тот. — Но не сразу. — Сколько? — Десять минут. Может, меньше. — Этого достаточно. — Чжань кивнул. — А Вы? — лекарь посмотрел на него внимательно. — Вы понимаете, что будет потом? — Да. — И всё равно? — Я уже умер один раз, — тихо сказал Чжань. — Остальное всего лишь формальность.       Утро церемонии было ясным. Слишком ясным. Небо было безоблачным, воздух — прозрачным, и казалось, что сам мир затаил дыхание, ожидая. Площадь перед храмом была заполнена людьми. Чиновники в парадных одеждах, жрецы в белом, стража в сверкающих доспехах. Всё было идеально. Сяо Чжань стоял рядом с троном, в бело-золотых одеждах, и держал в руках чашу. Тяжёлую. Тёплую. Смертельную. — Ты сегодня слишком спокоен. — Дуань Ли наклонился к нему, его голос был тихим, почти ленивым. — Я всегда спокоен, — ответил Чжань. — Нет, — король усмехнулся, — сегодня ты какой-то… другой. — Он посмотрел на него пристально, и вдруг тихо добавил: — Каждую ночь тебе снится дракон, не давая со смертью его смириться. — Чжань не дрогнул. — Тогда, возможно, именно сегодня я наконец высплюсь сполна, как и вы. — Посмотрим. — Дуань Ли усмехнулся.       Музыка зазвучала громче. Жрецы начали финальную часть ритуала. Взгляды всех были прикованы к ним. Сяо Чжань сделал шаг вперёд. Поднял чашу. И протянул её королю. — Примите благословение Небес, Ваше Величество. — Дуань Ли взял чашу, не отрывая взгляда от его лица. — Ты странный, Чжань, — сказал он тихо. — Но мне это нравится.       Он поднёс чашу к губам. Вино коснулось губ Дуань Ли, и на одно короткое мгновение всё выглядело так, как должно было выглядеть — идеально, торжественно, правильно. Музыка не сбивалась, жрецы продолжали монотонное пение, толпа стояла в благоговейной тишине, и даже ветер будто замер, не смея нарушить священный момент. Сяо Чжань стоял перед ним неподвижно, с опущенными ресницами, и только его пальцы, всё ещё удерживающие край чаши, на долю секунды сжались сильнее, чем следовало.       Дуань Ли сделал глоток. Затем второй — больше для демонстрации, чем из необходимости, словно желая показать всем, насколько он не боится ни богов, ни людей. Он опустил чашу, лениво провёл языком по губам и уже собирался что-то сказать, но слова застряли в горле. Сначала это было почти незаметно — лёгкая пауза, короткий вдох, который оказался чуть глубже обычного. Потом его брови едва заметно сошлись, взгляд потемнел, и рука, державшая чашу, дрогнула. — Что… — начал он, но голос сорвался.       Следующий момент разорвал церемонию. Кашель вырвался из него резко, сдавленно, будто что-то изнутри разом сжало его грудь. Он согнулся вперёд, опираясь на колено, и изо рта хлынула кровь — густая, тёмная, слишком яркая на фоне белых ступеней. Чаша выпала из его руки, ударилась о камень и покатилась вниз, оставляя за собой тонкую дорожку вина, которое теперь казалось таким же алым, как кровь.       Толпа не сразу поняла, что происходит. Первые секунды все просто смотрели — в замешательстве, в неверии, будто это часть представления, новая, неожиданная, но всё ещё вписывающаяся в ритуал. Затем закричала первая женщина. За ней — ещё одна. И всё рухнуло. — Его Величество! Король! — Лекаря! Быстрее! — Что с ним?!       Стража рванулась вперёд, жрецы отступили, сбивая друг друга, музыка оборвалась, как перерезанная струна. Дуань Ли попытался выпрямиться, но тело его уже не слушалось. Он захрипел, схватившись за горло, кровь текла по подбородку, по шее, впитываясь в золото его одежды. — Ты… — он поднял взгляд на Чжаня, и в нём впервые не было ни высокомерия, ни скуки, только чистое, оголённое понимание. — Ты… — Да, — ответил он. Сяо Чжань смотрел на него спокойно. Без улыбки. Без страха. Только с тихой, ледяной решимостью, которая зрела в нём все эти три года.       Дуань Ли попытался подняться, но ноги подогнулись, и он рухнул на ступени. Его тело содрогнулось в судороге, пальцы вцепились в камень, словно он мог удержаться за него, не дать себе упасть окончательно. Кровь хлынула снова — теперь уже изо рта, из носа, окрашивая всё вокруг в багровое. — Схватить Его Высочество принца Сяо Чжаня! Он отравил короля! — закричал кто-то из министров, голос сорвался на визг.       Стража повернулась к Чжаню. Он не двигался. Даже когда к нему подбежали, даже когда грубые руки схватили его за плечи, заломили за спину, даже когда цепи с глухим звоном сомкнулись на его запястьях — он не сопротивлялся. Его волосы растрепались, тяжёлые украшения съехали, одна из заколок выпала и ударилась о камень, но он стоял так же прямо, как стоял мгновение назад, когда подавал чашу. — Ты… убил… — задыхаясь, прошептал Дуань Ли, пытаясь приподнять голову. Чжань чуть склонился вперёд, чтобы тот мог видеть его лицо. — Это только начало. Я уничтожу всех причастных к тому дню, когда ты якобы «спас» меня от дракона.       Король хотел что-то сказать ещё, но не смог. Его тело резко выгнулось, глаза закатились, и через несколько мгновений он обмяк. Безвольно. Окончательно. Тишина, которая последовала за этим, была страшнее криков. А потом площадь взорвалась.       Люди закричали, кто-то бросился бежать, кто-то — наоборот, к телу короля, стража металась, не понимая, кого защищать и что делать дальше. Министры перекрикивали друг друга, обвинения сыпались, как камни, и в этом хаосе Сяо Чжань вдруг почувствовал странное, почти болезненное облегчение. Всё. Он сделал это. Теперь — конец.       Его дёрнули вперёд, заставляя опуститься на колени, но он почти не почувствовал боли. В голове было пусто и тихо, как будто всё, что держало его здесь, уже отпустило. И в этот момент небо раскололось. Сначала это был звук. Глухой, низкий, как удар грома, но глубже, живее. Он прокатился над площадью, заставив людей замереть, поднять головы. Затем — тень. Огромная, скользящая по мрамору, по стенам дворца, по лицам людей. А потом — огонь. Пламя ударило с неба, обрушившись на край дворцового комплекса, вспыхнув ярким, ослепительным светом. Крыши загорелись мгновенно, сухое дерево и ткани вспыхнули, как бумага, и в воздухе разлился жар, такой сильный, что люди отшатнулись, прикрывая лица. — Дракон!!! — закричал кто-то. И Сяо Чжань замер. Нет. Это невозможно.       Он поднял голову. И увидел его. Огромный, тёмный, с расправленными крыльями, он разрезал небо, словно сама буря обрела форму. Чешуя отражала огонь, глаза горели золотом, и в этом взгляде было что-то знакомое до боли. Сердце сжалось.       Площадь уже не была площадью — она превратилась в хаос, в живое, ревущее месиво, где смешались страх, огонь и крики, и среди всего этого Сяо Чжань стоял так неподвижно, будто сам стал частью камня под ногами, будто его душа на мгновение отстала от тела, не поспевая за тем, что происходило вокруг. Над головой с гулом рассекал воздух дракон, огромный, ослепительно живой, его крылья разрезали дым, а пламя, вырывающееся из пасти, разбрасывало по двору огненные языки, которые с жадностью пожирали резные балки, шёлковые занавеси и лакированные колонны, превращая всё, что казалось вечным, в пепел за считанные мгновения. Люди бежали, спотыкались, падали, кричали, толкали друг друга, кто-то звал богов, кто-то — мать, кто-то просто выл от ужаса, и только стража, сжав зубы, пыталась удержать строй, хотя страх уже пробрался под их броню, заставляя руки дрожать, а взгляды метаться. — Убейте его! Это чудовище! — кричал кто-то из министров, но голос его тонул в грохоте рушащейся крыши, и даже он сам пятился назад, не в силах смотреть, как дракон опускается ниже, всё ближе к земле, всё ближе… к нему.       Сяо Чжань не двигался, не мог, не хотел, он просто смотрел, как сквозь огонь и дым к нему приближается то, что он уже оплакал, то, что похоронил в себе, и в груди что-то болезненно сжалось, будто сердце решило разорваться на части, не выдержав этого невозможного возвращения. — Ибо… — сорвалось с его губ почти беззвучно, но в следующий момент голос прорезал шум, стал громче, отчаяннее, живее, — Ибо! — и он уже бежал, сам не понимая, как ноги снова слушаются его, как тело, только что готовое умереть, вдруг наполняется силой, и золотая корона, тяжёлая, чужая, слетает с его головы, ударяется о камень и катится куда-то в сторону, исчезая среди ног бегущих людей. За ней следом падают украшения, серьги, цепочки, тяжёлые рукава рвутся о чьи-то доспехи, ткань трещит, и с каждым шагом он будто сбрасывает с себя не только золото, но и три года плена, три года лжи, три года ожидания, которые сейчас обрываются, как натянутая до предела струна.       Дракон замирает в воздухе, огромный силуэт на фоне пылающего неба, его взгляд находит его мгновенно, как будто не было этих лет, как будто между ними никогда не было расстояния, и затем он резко снижается, мощным ударом крыльев разгоняя дым и пепел, опускаясь прямо на площадь, так близко, что камни под его лапами трескаются.       Стража отшатывается, копья дрожат в их руках, кто-то пытается подойти, но жар от дыхания дракона заставляет их отступить, и в этом мгновении, коротком, но бесконечном, Сяо Чжань наконец достигает его, бросается вперёд, не думая, не сомневаясь, просто падает на его шею, обнимает, прижимается всем телом, как будто боится, что если отпустит — он снова исчезнет. — Ты… ты жив… — слова ломаются, теряются, дыхание сбивается, а пальцы вцепляются в тёплую чешую так, будто это единственное, что удерживает его в реальности, и дракон тихо выдыхает, почти неслышно, склоняя голову ближе, так, что его голос звучит прямо у самого уха: — Садись, — Это звучит спокойно, как приказ, но в нём есть что-то мягкое, что-то знакомое, от чего внутри снова становится больно, но уже иначе, не от потери, а от возвращения. — Ибо… — он не хочет отпускать, не хочет двигаться, но вокруг уже смыкается кольцо стражи, кто-то кричит, кто-то приказывает стрелять, и он понимает — у них нет времени, совсем нет, и тогда, стиснув зубы, он поднимается, цепляется за выступы между чешуёй, взбирается выше, неловко, поспешно, почти падая, но дракон подхватывает его движением крыла, помогая удержаться, и в следующий момент земля уходит из-под ног. Они взмывают вверх, резко, стремительно, воздух бьёт в лицо, дым разрывается, открывая вид на охваченный огнём дворец, и снизу раздаётся залп — стрелы летят, но Ибо лишь поворачивает голову, и поток пламени сметает их, превращая в пепел ещё в воздухе. — Держись крепче, — слышит он, и пальцы сами сжимаются сильнее, впиваются, будто от этого зависит всё, и, возможно, так оно и есть. Ветер рвёт волосы, слёзы текут по щекам, но он не закрывает глаза, он смотрит вниз, на то, как горит место, которое было его тюрьмой, как рушатся стены, как люди разбегаются, и в этом огне нет сожаления, только странная, горькая свобода, от которой кружится голова. — Я не просил… — шепчет он, почти не слыша собственного голоса, — Я не просил спасать меня… — и дракон молчит, только крылья бьют сильнее, унося их всё дальше, всё выше, прочь от этого места, от прошлого, от крови, от лжи, и когда пламя остаётся позади, когда воздух становится чище, а небо — шире, он наконец утыкается лбом в чешую, закрывает глаза и позволяет себе заплакать, по-настоящему, не сдерживаясь, не скрываясь, потому что теперь его никто не видит, кроме того, кто уже видел его таким раньше.        Полёт кажется бесконечным, но в какой-то момент крылья замедляют ритм, и он чувствует, как они снижаются, как под ногами снова появляется твёрдая земля, знакомая, почти родная, и когда он осторожно разжимает пальцы, когда сползает вниз, ноги подкашиваются, и он едва удерживается, делая шаг в сторону.       Пещера встречает их тишиной, такой глубокой, что после криков и огня она кажется нереальной, и он стоит, не двигаясь, боясь обернуться, боясь, что если посмотрит — всё исчезнет, окажется сном, иллюзией, жестокой шуткой, но затем за спиной раздаётся звук, тихий, странный, как будто трескается воздух, и он всё-таки поворачивается. И застывает. Там, где только что был дракон, стоит человек. Высокий, с распущенными тёмными волосами, которые спадают на плечи, с кожей, на которой ещё виден слабый золотистый отблеск, будто память о чешуе не до конца исчезла, и на груди — шрам, длинный, грубый, от той самой раны, которую он видел в тот день, когда… — Это… — голос не слушается, слова путаются, он делает шаг назад, ещё один, сердце начинает биться так быстро, что становится трудно дышать, — Что это?.. — Человек смотрит на него спокойно, почти осторожно, как будто боится спугнуть, и медленно делает шаг вперёд. — Чжань… — Не подходи! — резко, почти отчаянно, он выставляет руку вперёд, останавливая его, и в этом жесте больше страха, чем угрозы, больше боли, чем злости. — Ты… — он судорожно втягивает воздух, пытаясь собрать мысли, — Ты был драконом… ты… ты умер… я видел… я видел, как ты… — голос срывается, и он сжимает кулаки, словно это может удержать его от того, чтобы окончательно рассыпаться. — Я не умер, — тихо отвечает тот, кого он знал как Ибо, и это имя звучит теперь странно, почти нереально в человеческом облике, — Мое тело не выдержало… но для нас, драконов – это не конец. — Для вас? — он почти смеётся, но в этом смехе нет ни капли веселья, — для вас? А для меня это было всё! — слова вырываются резко, болезненно, и он делает шаг вперёд, теперь уже сам, — Ты исчез! Ты оставил меня! Ты позволил им забрать меня! Три года, Ибо… три года! — Я не мог… — Не мог?! — он уже почти кричит, и руки сами сжимаются в кулаки, — Ты мог сегодня! Ты мог прилететь раньше! Ты мог… — и вдруг он срывается, бьёт его в грудь, раз, второй, третий, не сдерживаясь, вкладывая в удары всё, что накопилось за эти годы, всю боль, всю злость, всё отчаяние, и Ибо не двигается, не пытается остановить, просто принимает это, позволяя ему выговориться, выдохнуться, выплеснуть всё до конца. — Я искал тебя, — тихо говорит он, когда удары становятся слабее, — Но не мог выйти раньше. Я был в медитации… восстанавливался. Если бы я вышел — умер бы окончательно.       Чжань замирает, рука остаётся на его груди, прямо над шрамом, и он вдруг чувствует под пальцами тепло, живое, настоящее, и это сбивает, выбивает почву из-под ног сильнее любых слов. — Ты… правда… — Да, — он чуть наклоняет голову, и в этом жесте есть что-то знакомое, что-то от того дракона, который когда-то лежал у его ног, — Я жив.       И в следующий момент Чжань больше не выдерживает, просто падает вперёд, утыкается лбом ему в плечо, цепляется за талию, обнимает, так крепко, будто боится, что если отпустит — всё снова исчезнет, и Ибо, после короткой паузы, осторожно обнимает в ответ, прижимает к себе, одной рукой гладя по волосам, другой — по спине, медленно, успокаивающе. — Драконы любят один раз, — тихо говорит он, почти у самого виска, — И могут ждать веками. Но мне не пришлось ждать. Ты сам пришёл ко мне. — Чжань вздрагивает, поднимает голову, смотрит на него, в глаза, где нет ни лжи, ни сомнения, только спокойная, уверенная правда, от которой становится одновременно страшно и тепло. — Ты… — он глотает, — Ты хочешь сказать… — Я хочу спросить, — мягко перебивает его Ибо, и в этом голосе впервые появляется что-то осторожное, почти робкое, — Позволишь ли ты мне быть твоим альфой. Единственным. И… остаться с тобой. — Тишина, которая следует за этим, наполнена слишком многим, и Чжань смотрит на него долго, внимательно, словно пытаясь найти подвох, но не находит, и вдруг тихо, почти устало усмехается. — Ты вовремя, — говорит он, и уголки губ чуть поднимаются, — Я, как раз овдовел.       И в этом коротком, почти нелепом признании вдруг становится легче дышать, будто всё наконец встало на свои места, пусть и не так, как он когда-то представлял.       Пещера встретила их той же тишиной, что и всегда — глубокой, густой, почти осязаемой, как будто время внутри неё действительно текло иначе, не подчиняясь ни годам, ни человеческим судьбам. Сяо Чжань замер у самого входа, оглядываясь, и в груди болезненно сжалось: всё осталось на своих местах — тот же костёр, аккуратно сложенные дрова, котелок, чуть сдвинутый в сторону, шкуры на полу, его постель… словно он ушёл отсюда не три года назад, а всего лишь на пару часов. — Ничего не изменилось… — тихо выдохнул он, и голос его прозвучал странно, почти неуверенно, будто он боялся спугнуть это ощущение. Позади него Ибо шагнул ближе, и в следующую секунду, не спрашивая, просто подхватил его на руки, легко, будто тот ничего не весил, как делал когда-то, когда тот только появился здесь — потерянный, истощённый, чужой. — Эй… — Чжань дернулся от неожиданности, но не вырвался, только удивлённо посмотрел на него, — Я вообще-то сам могу ходить. — Можешь, — спокойно согласился Ибо, даже не замедлив шага, — Но я хочу всю жизнь носить тебя на руках. — В его голосе не было ни капли шутки, и это почему-то выбило из Чжаня остатки сопротивления; он только тихо фыркнул, отворачиваясь, чтобы скрыть предательскую мягкость, которая поднималась где-то внутри.       Его усадили на кровать — ту самую, где он провёл столько ночей, где переживал свои течки, где впервые за долгое время чувствовал себя в безопасности — и Ибо не сразу отступил, задержался рядом, будто проверяя, действительно ли он здесь, не исчезнет ли снова. И вот тогда Чжань почувствовал это. Не сразу, не резко — сначала как лёгкий шорох, как едва уловимая нота в воздухе, но затем запах раскрылся полностью, обволакивая, проникая под кожу, в дыхание, в самую глубину сознания. Тёплый, древесный, с лёгкой горечью коры и чем-то ещё — глубоким, густым, как смола, он не давил, не подавлял, как чужие феромоны тогда, в темнице, он… успокаивал. Защищал. Обнимал так же, как руки, которые сейчас лежали на его плечах. Чжань замер, дыхание на секунду сбилось, и он невольно втянул воздух глубже, ещё раз, будто не веря, что это реально. — Ты… — он поднял взгляд, глаза расширились, — Это твой запах?.. —Ибо чуть наклонил голову, наблюдая за ним внимательно, почти осторожно, как будто боялся, что тот отшатнётся. — Да, — ответил он тихо. — Я… не чувствовал его раньше, — признался Чжань, и в голосе его было что-то растерянное, почти детское. — В форме дракона он приглушён, — пояснил Ибо, — Чтобы не давить на тех, кто слабее. Но сейчас… — Он не договорил, но и не нужно было — сейчас всё было слишком очевидно. Чжань медленно выдохнул, опуская плечи, и вдруг тихо усмехнулся: — Вот, значит, как ты решил меня окончательно подкупить… сначала спас, потом приютил, а теперь ещё и запахом обволакиваешь. — Работает? — совершенно серьёзно спросил Ибо. Чжань фыркнул, но уголки губ дрогнули. — К сожалению, да. — На мгновение между ними повисла тёплая, почти неловкая тишина, в которой не было прежнего напряжения, только странное, новое чувство — будто они заново учатся быть рядом, но уже без страха потерять друг друга. Ибо осторожно провёл ладонью по его волосам, заправляя выбившуюся прядь за ухо, затем коснулся щеки — медленно, почти вопросительно, и Чжань не отстранился. Наоборот, чуть наклонился в это прикосновение, закрывая глаза на секунду, позволяя себе просто почувствовать. — Ты изменился, — тихо сказал Ибо. — Ты тоже, — тут же отозвался Чжань, открывая глаза и окидывая его взглядом с головы до ног, — Раньше у тебя было больше… чешуи. — Ибо тихо усмехнулся, и этот звук был неожиданно мягким, почти тёплым. — Хочешь — верну. — Не надо, — быстро ответил Чжань, и тут же, спохватившись, добавил, — То есть… я не против, конечно, но… так удобнее разговаривать. —Удобнее, — согласился Ибо, но в глазах его мелькнуло что-то тёплое, понимающее. Он сел рядом, чуть ближе, чем нужно было для простого разговора, и Чжань это заметил, но не отодвинулся. Наоборот, чуть повернулся к нему, поджимая ноги под себя, как делал раньше, когда сидел у костра. — Расскажи, — сказал Ибо тихо. — Что? — Как ты жил там все это время. — Чжань на мгновение замолчал, взгляд его потемнел, но он не отвернулся, не закрылся, только вздохнул, будто решаясь. — Ты правда хочешь это слышать? — Хочу, — без колебаний ответил Ибо. — Тогда… — он провёл рукой по лицу, словно стирая остатки усталости, — Тебе придётся слушать долго. И, возможно, злиться. — Я выдержу. — Чжань усмехнулся, но в этой усмешке было больше горечи, чем веселья. — Меня забрали сразу. Цепи, дорога, дворец… ты бы оценил — золота там было больше, чем у тебя. — Сомневаюсь, — спокойно парировал Ибо. — Ладно, почти столько же, — признал Чжань, и на секунду в его голосе мелькнула прежняя лёгкость, — он… король… решил, что я — его трофей. Красивый, редкий, удобный. — Я бы его убил, — тихо сказал Ибо. — Я сделал это раньше, — так же тихо ответил Чжань и усмехнулся. И на мгновение между ними снова повисла тишина — тяжёлая, наполненная тем, что уже произошло, что нельзя изменить, но можно принять. — Ты правда… — Ибо чуть нахмурился. — Отравил, — кивнул Чжань, — Вино из моих рук. Символично, правда? — Это было опасно, — заметил Ибо. — Я не планировал выжить после такого, — просто ответил он, и в этих словах не было пафоса, только сухая правда.       Ибо замолчал, взгляд его стал тяжелее, и он вдруг резко притянул Чжаня к себе, обнимая крепче, чем раньше, будто пытаясь убедиться, что тот действительно здесь, живой, тёплый, настоящий. Чжань сначала напрягся от неожиданности, но затем медленно расслабился, уткнулся лбом в его плечо, и дыхание его стало ровнее. — Я скучал, — тихо сказал он, почти неслышно. Ибо не ответил словами, только провёл рукой по его спине, медленно, успокаивающе, затем коснулся губами его виска, едва ощутимо, как будто боялся сделать больше, чем позволено. Чжань вздрогнул от этого прикосновения, но не отстранился, только тихо выдохнул, и запах — этот тёплый, древесный запах — стал ещё сильнее, обволакивая, заполняя всё пространство между ними. — Ты… не против? — вдруг спросил Ибо, чуть отстраняясь, чтобы посмотреть ему в глаза. — Чего? — Быть рядом. Так. — Чжань посмотрел на него долго, внимательно, и в этом взгляде было всё — усталость, пережитое, боль, но и что-то новое, тихое, тёплое, что он сам ещё не до конца понимал. Затем он чуть усмехнулся, почти по-прежнему: — Ты дракон. Возьми свое. А если ты снова исчезнешь на три года, я тебя убью. — Справедливо, — серьёзно кивнул Ибо. — А если серьёзно… — Чжань опустил взгляд, затем снова поднял его, — Оставайся. Только… не как дракон, который спит на золоте, а как… — Он замялся, не находя слов. — Как твой альфа? — тихо подсказал Ибо. Чжань медленно кивнул. — Ты и есть мой альфа. — И в этих словах было больше, чем просто согласие — в них было доверие, которое он так долго не мог никому дать. Ибо чуть улыбнулся, едва заметно, и снова коснулся его — на этот раз увереннее, проводя пальцами по щеке, затем мягко целуя в лоб, в уголок губ, не спеша, не требуя, просто проверяя границы, которые теперь были между ними. И Чжань не отстранился. Наоборот, он сам потянулся ближе, закрывая глаза, позволяя себе впервые за долгое время не думать о прошлом и будущем, а просто быть здесь, сейчас, рядом с тем, кого он уже однажды потерял — и снова нашёл.