Тени и свет

Поздний ноябрьский вечер в старом здании художественной школы пахнет мокрой глиной, скипидаром и чуть подгоревшим кофе из учительской. Свет в коридорах уже погашен, остались только лампы в двух кабинетах на втором этаже. В скульптурном классе Пётр Андреевич стоит посреди разгрома. На столе перед ним — мокрая тряпка, которой он яростно стирает с доски чей-то неудачный набросок пропорций. Борода слегка растрёпана, рукава закатаны до локтей, голубые глаза смотрят на пустую аудиторию с привычным раздражением пополам с усталой нежностью к этим «безнадёжным созданиям». Дверь скрипит. — Ты опять их до слёз довёл? — голос Данила мягкий, чуть насмешливый, но без осуждения. Пётр даже не оборачивается сразу. — Они сами себя доводят. Сегодня одна девочка сделала голову размером с арбуз и гордо назвала это «экспрессией». Экспрессия, Данил. У неё шея была толщиной с мою руку. Я просто спросил, не хочет ли она вместо скульптуры пойти в борьбу сумо. Данил тихо смеётся — коротко, тепло. Он уже снял свой тёмно-синий фартук, теперь в простой чёрной водолазке и старых джинсах, на которых всё ещё видны бледно-голубые пятна от гуаши недельной давности. Подходит ближе, останавливается за спиной Петра. Кладёт ладонь ему между лопаток — легко, почти невесомо. — Ты мог бы сказать это… помягче. — Мог бы, — соглашается Пётр, наконец поворачиваясь. — Но тогда они решат, что всё нормально лепить картошку с глазами. А я не для того здесь. Глаза встречаются. Голубое на тёплый карий с золотистыми искрами возле зрачков. Тишина становится другой — густой, чуть электрической. Данил медленно поднимает руку и большим пальцем стирает белую полоску глины с виска Петра. Тот даже не дёргается — только веки чуть опускаются. — У тебя всегда что-то на лице, — тихо говорит Данил. — Глина, уголь, краска… как будто ты специально собираешь доказательства, что сегодня работал. — А ты всегда чистенький, — отвечает Пётр, но голос уже ниже, с хрипотцой. — Даже когда весь в акварели по уши — всё равно выглядишь, как будто сейчас на выставку в Париж. Данил улыбается краешком губ. Потом наклоняется и целует — очень медленно, словно пробуя на вкус эту смесь раздражения, усталости и чего-то ещё, что Пётр никогда не называет вслух. Пётр отвечает резко, почти жадно — пальцы сразу находят затылок Данила, зарываются в короткие каштановые волосы. Усики щекочут верхнюю губу, и это почему-то каждый раз кажется неожиданно интимным. Они отстраняются только когда обоим начинает не хватать воздуха. — Дверь, — выдыхает Данил. — Заперта, — Пётр кивает на ключ, торчащий с внутренней стороны. — Я не настолько безумен. — А по-моему, именно настолько, — шепчет Данил и тянет его за ремень джинсов к старому дивану в углу, который когда-то стоял в актовом зале, а потом его «списали» в скульптурный класс. Пётр толкает его на сиденье, но не грубо — скорее как человек, который слишком долго себя сдерживал. Садится сверху, обхватывает лицо Данила обеими ладонями. Целует уже медленнее, глубже, с каким-то почти мучительным вниманием. — Ты сегодня пахнешь льняным маслом и… мятной жвачкой, — бормочет Пётр прямо в его губы. — Это невыносимо. Данил смеётся тихо, почти беззвучно, и проводит ладонями по его груди, по бокам, под рубашку. Кожа Петра горячая, чуть влажная от долгого рабочего дня. — А ты пахнешь глиной и злостью, — отвечает он, целуя уголок его рта, щетину на подбородке, ямку между ключицами. — И мне это… очень нравится. Пётр замирает на секунду. Потом резко выдыхает и прижимается лбом к его лбу. — Данил. — М? — Если сейчас не снимем с тебя эту чёртову водолазку, я её порву. Данил улыбается глазами. — Тогда снимай. Одежда падает на пол медленно — не потому что они тянут время, а потому что каждый сантиметр открывающейся кожи хочется рассмотреть, потрогать, запомнить. Пётр целует родинку под ключицей Данила, которую тот сам почти никогда не видит. Данил в ответ проводит ногтями по его спине — не сильно, но достаточно, чтобы Пётр тихо выругался сквозь зубы и прижался сильнее.