Клятва навсегда быть вместе

Февраль. Теплая итальянская зима. Вечер Милана, когда небо озарилось ярко-красным заходом солнца, предвещая на завтра ветреную погоду. Внизу, за перилами моста, на водной глади бегали волны. Но в размытом рябью отражении Гуменник видел не себя, нет. Его. Любимого. Идеального. Только своего. Кирилла. В кармане куртки раздается звук сообщения. «Ку)) Ты придешь сегодня? Я пораньше сегодня освободился, можем провести время вместе. Люблю))» Российский фигурист улыбнулся и спрятал телефон в карман. В комнате украинца на его половине как всегда был творческий беспорядок. Его сосед почти круглосуточно где-то пропадал, и россиянин был очень ему за это благодарен. Дверь открылась еще до того, как Петя успел в нее постучать — ждал его, видимо, Кирилл, — и из нее показалась растрепанная, как всегда, макушка. Старший зашел и мгновенно сгреб в охапку младшего. Тот восторженно пискнул и растворился в этих объятиях. — Я уже успел соскучиться... — пролепетал русоволосый, закидывая руки возлюбленному на шею. — Мы же виделись только несколько часов назад, — ответил длинноволосый. — Хотя ты прав, даже минута разлуки с тобой убивает меня. «Вот бы нам никогда не расставаться», — подумал российский атлет, прижимая к себе доверчивое тело и утыкаясь носом в макушку. Украинский фигурист пах чем-то сладким и приятным: фруктовыми леденцами, цитрусовыми духами и мятным шампунем. Марсак смеялся, чувствуя, как Гуменник пытается впитать в себя хоть частичку его запаха. — Ну хватит, наркоманишка! Петя улыбался в ответ, сжимая тонкую, почти что осиную талию Кирилла. — Если я наркоман, тогда ты моя доза, Кирюш. Россиянин никогда не думал, что его, сына священника, образцового студента, талантливого фигуриста и поборника традиционных ценностей, когда-нибудь зацепит парень. Но сейчас, обнимая этого хрупкого мальчика, что так доверчиво спал на его груди, он точно не жалел о своих чувствах. Любить украинского атлета было сродни любви к Богу, но в отличие от последнего, любовь младшего была едва ли не материально ощутимой: ее можно было пропустить между пальцев, вдохнуть, заполняя легкие, и тонуть, оставаясь на плаву. Русоволосый любил его отчаянно, как любят впервые в жизни, отдавал всего себя без остатка. Гуменник любовь эту хранил, защищая их союз как самое ценное, что у него было. И Кирилла он защищал так же отчаянно, как мать защищает ребенка собой. Все, что говорили о Марсаке в интернете, там и оставалось. Старший собственноручно удалял любой хейт, который касался его возлюбленного, с его страницы, не позволяя ему даже видеть этих слов. Российского атлета они били, будто ножами в грудь, как если бы он был самим украинцем. «...з атлетом цим нейтральним...» совсем не расстроило Петю. Младший тогда пришел к российскому фигуристу вечером, стоя в темноте коридора, как собака побитая, надеясь, что темнота скроет его красные от стыда щеки. В глазах его читалось сожаление, которое стереть могло лишь прощение длинноволосого. — Прости, Петечка, но федерация... Я не хотел... Так нужно было, понимаешь? Я пытался подбирать слова, чтобы тебе было не так обидно... Гуменник лишь улыбнулся краешком губ и притянул Кирилла к себе для поцелуя, чувствуя на его мягких губах соль слез: украинский фигурист всегда был таким чувствительным... — Конечно, я все понимаю, Кирюш... Я всегда тебя пойму... Только я... Познакомились они лично в Пекине. Два атлета столкнулись у выхода из раздевалки: россиянин хотел выйти, как вдруг в его грудь влетел Марсак. Он растерянно мигнул большими, карими, как у напуганного олененка, глазами и прошептал извинения себе под нос. Петя лишь изогнул губы в улыбке, совсем не злясь на украинского атлета, лишь слегка удивляясь тому, как правильно и приятно его ладошки лежали на его груди. Русоволосый вспыхнул красным и наконец оторвался от длинноволосого, вбегая в раздевалку. Старший смотрел ему вслед с какой-то глупой улыбкой. Тогда он понял, что влюбился. Как подросток, с первого взгляда — и, кажется, что навсегда. Когда украинец готовился выйти на лед, Гуменник подошел сзади, подгадав момент, когда никого не было рядом. Он положил руки на дрожащие от волнения плечи, обтянутые тонкой тканью костюма. Младший вздрогнул и развернулся вполоборота, встречаясь взглядом с российским фигуристом. — Ты?.. Нам нельзя общаться, — прошептал Кирилл, но не посмел первым разорвать касание. — Я просто хотел пожелать удачи. Я верю в тебя, — рука Пети прошлась вдоль позвоночника Марсака, оставляя приятное ощущение тепла и чего-то уютно-родного. Украинский атлет молча кивнул. Несколько слов российского атлета успокоили его эффективнее, чем месяцы тренировок и наставления тренеров. На льду он буквально летал, чувствуя, как в тени, подальше от чужих глаз, стоял тот, с кем у них на пару теперь теплилось что-то теплое и приятное в груди. После выступления уставший, но счастливый русоволосый шел по китайской столице. Огни улиц и многоголосая толпа казались чем-то восхищающе-радостным и отнюдь не мешающим. Возможно, оттого, что он сделал хороший прокат, а возможно, и оттого, что его руку обхватила чужая теплая ладонь. Запах чужого одеколона с нотками хвои не обманул — это был старший. Кирилл повернулся к нему. — Не боишься, что заметят? — Боюсь, что не успею тобой насладиться, — длинноволосый так крепко сжал его пальцы, что украинец рвано выдохнул. Не от боли, нет. Петя хотел через это касание передать то, как сильно в груди его горит и разгорается по младшему. И Марсак все понял. Он сжал в ответ так сильно, как мог, без слов говоря о своей привязанности. Они впервые поцеловались в темном коридоре отеля, в укромном углу, прячась за разлогим фикусом. Украинский фигурист целовался неумело, как вчерашний подросток, хотя он таковым по факту и являлся. Гуменник вжимал его в стену, заботливо подложив руку под затылок, чтобы Кириллу ничего не давило. Его руки сжимали худое, почти тощее тело в тиски, пытаясь не дать русоволосому упорхнуть от него. Младший доверчиво льнул к нему, требуя еще больше и больше ласки, которой у старшего было с лихвой. Для Марсака, его солнечного нежного мальчика, ничего ему не было жаль. Петя для него весь и навсегда, только бы быть рядом, чувствовать биение сердца напротив и нежные касания на коже. Когда поцелуй закончился, украинец посмотрел на него снизу вверх так преданно и влюбленно, что у российского фигуриста защемило в сердце. — Я люблю тебя... — И я тебя люблю, Кирюш... Они встречались тайно. Никто и не догадывался, что они вместе. Фанаты считали их врагами, а федерации — заклятыми соперниками, готовыми перегрызть друг другу глотки. Но конспирация стоила того. Каждую ночь в комнате Марсака они становились единым целым, чтобы завтра снова играть перед публикой. Длинноволосый обнимал его талию, пока младший лежал на его груди и мечтал о том, чтобы все было по-другому. Они родились не в то время, не в том месте и не теми людьми. Им хотелось кричать о своей любви, целоваться под щелчки камер и возгласы не «Позор!», а «Мы с вами!». Но, к сожалению, они одни друг у друга. У них не было права на ошибку, лишь эти ночи в обнимку друг с другом. Русоволосый засыпал, а Гуменник гладил его взлохмаченные волосы, вдыхая его сладкий запах. — Когда-нибудь мы перестанем прятаться, перестанем избегать друг друга, когда на самом деле хочется касаться и целовать. Когда-нибудь все будет иначе, малыш... — шептал россиянин, будто колыбельную. После короткой программы они праздновали, распивая одну на двоих двухлитровую пачку персикового сока, который был у украинского атлета любимым. Они были рады оказаться рядом в одной таблице: 11-е и 12-е места. Рядом даже в такой ситуации. Марсак бросил в рот кусочек клубники и улыбнулся. — Вот видишь, сама вселенная сводит нас вместе, Петечка. Это знак. Российский атлет коснулся ладонью его нежной щеки и улыбнулся. — Конечно, Кирюш. Ты прав. Вот бы и выиграть так: ты на первом месте, а я на втором. Кирилл засмеялся. — Да ладно! И тебе не хочется быть первым? Забрать все лавры себе? Гуменник посмотрел на него нежно, с ноткой теплой снисходительности и терпения, как родители смотрят на ребенка столь наивного, что не понимает еще ничего. — А зачем мне это все без тебя? Я не хочу быть победителем, если рядом нет тебя. И медаль мне эта не нужна, и сотня их тоже. Ты на моих весах стоишь дороже всего мира. Украинец расчувствовался. Старший смахнул с его глаз слезы и поцеловал. После произвольной они сидели рядом, но отдельно. Русоволосый сосредоточенно смотрел на табло, его лицо с каждой минутой теряло ту улыбку, за которую Петя его так любил. Да, он понимал, что не вытянет на пьедестал. Он ехал не ради победы, а ради участия, чтобы Украина была на соревнованиях. И его тренер Алина тоже особо ни на что не рассчитывала, но какая-то крохотная надежда у них еще теплилась. У Алины — на чистый прокат и попадание хотя бы в десятку; у младшего — это слепая надежда, которую вселил ему длинноволосый. Но... Шестое место у Гуменника. Уже не пьедестал. Уголок губ Кирилла дернулся. Руки крепко вцепились в колени, как только украинец понял, что сейчас начнет хлопать Пете. Марсак надеялся, нет, молил Бога о том, чтобы оказаться седьмым или пятым. Неважно, лишь бы имена их навсегда въелись в списки истории, стоящие рядом. Если общество не разрешает их любовь, тогда пускай хоть сухие строчки сплетут их воедино. Девятнадцатое. Сердце украинского фигуриста упало вниз. Девятнадцатый. Он девятнадцатый. Российский фигурист слабо хлопал, оглядываясь на младшего. В нем боролся здравый рассудок и желание броситься обнимать русоволосого, который сейчас заплачет. Когда Кирилл проходил мимо, Петя взглянул ему в глаза. Любое неверное движение или взгляд — и они навсегда будут стерты с лица земли и опозорены. Тяжесть ситуации лежала на их плечах, как груз, который не скинуть и не уничтожить. Россиянин хотел вскочить, прижать украинского атлета к себе и никогда не отпускать, не думая ни о репортерах, ни о федерации. Марсак дернул головой в ответ на мимолетное движение Гуменника, мол, не надо, только хуже будет, я справлюсь. Ну конечно справится, когда не справлялся? Старший знает, что без него — с криками в подушку, истериками и слезами, с ним — с легким кивком головы и едва заметной ободряющей улыбкой. Без него младший перестанет существовать, рассыплется, разобьется, как игрушка стеклянная, которую уронили на пол. Как и сам длинноволосый умрет без него. И он встает. Русоволосый замирает на пару секунд, смотря в глаза, а потом отчаянно мотает головой. Он не может словами отказать Пете, ведь в горле пересохло и подсознательно ему хотелось этих касаний, ласк и поцелуев. Ну и что, что у всех на виду? Главное, что с ним, с его любимым Петечкой. Старший подходит ближе. Тело напротив вытягивается, как натянутая стрела. Алина дергается, боится, что российский атлет хочет ударить ее ученика, и тянет парня на себя. А Кирилл не двигается, ждет, смотря в серые глаза напротив. Дайнеко что-то говорит Гуменнику, дергает за рукав и пытается привести в чувства. А Петя не слышит и не слушает. За секунду они подаются навстречу, находя губами друг друга. Они сплетаются телами и руками, напоминая причудливую фигуру, сотканную из страсти, отчаяния и безграничной захлестывающей любви. Алина вздрагивает и отходит назад, Вероника матерится, а трибуны гудят. Их фотографируют со всех ракурсов, пока младший плачет и улыбается. — Мы сделали это... Теперь мы навсегда вместе... Россиянин не скрывает своих слез и обхватывает лицо Кирилла, снова целуя его. — Я же обещал, Кирюш... И пусть они сожгли мосты, связывающие их с прошлым, у них осталось их будущее, которое они проведут вместе.