Зеркало сатаны

Следующие месяцы становятся испытанием для них обоих. Чонгук возвращается к своей работе, и его мир — это постоянная война. Клан «Чхве», с которым у него давний конфликт, начинает активные действия. Две недели в месяц Чонгук пропадает на «объектах» — складах, подпольных казино, переговорных пунктах. Он возвращается домой разбитым, израненным, с новой порцией шрамов, и каждый раз, когда он переступает порог, Чимин чувствует запах крови, смешанный с порохом и потом. Чимин сначала держится отстраненно. Он не его сиделка, не его жена, не его собственность. Он остается в доме, потому что у него нет другого места, и потому что Чонгук, каким бы жестоким ни был, дает ему странное чувство защищенности, которого Чимин никогда не испытывал. Но однажды ночью все меняется. Чонгук возвращается в четвертом часу утра. Чимин не спит — он давно перестал спать по ночам, слишком много темноты было в его жизни. Он слышит, как открывается входная дверь, тяжелые шаги, сдавленный стон. Он выходит в коридор и видит Чонгука, который прислонился к стене, держась за бок. Его черная рубашка насквозь пропитана кровью, лицо белое как мел, на скуле — глубокая рваная рана, из которой сочится кровь, смешиваясь с потом. — Что случилось? — Чимин подходит ближе, и его голос звучит ровно, без паники. Он видел кровь. Он знает кровь. — Засада, — Чонгук сползает по стене, садится на пол, оставляя кровавый след. — Чхве подкупил моих людей. Трое с ножами. Я их... убрал. Но один успел достать печень. Чимин опускается на колени рядом с ним. Его руки, привыкшие к кинжалам и свечам, вдруг становятся удивительно нежными. Он расстегивает рубашку Чонгука, и перед ним открывается картина, от которой у него перехватывает дыхание. Тело Чонгука — это карта страданий. Шрамы всех форм и размеров покрывают его торс: старые, побелевшие линии, новые, еще розовые рубцы, и свежая, глубокая рана под ребрами, из которой толчками вытекает кровь. — Нужно зашивать, — говорит Чимин. — У тебя есть аптечка? — В ванной, под раковиной. Но там только бинты. — Этого мало. Мне нужны игла и нитки. Обычные, любые. Чонгук поднимает на него мутные глаза. — Ты умеешь? — Я умею делать все, что связано с кровью, — Чимин уже идет в ванную, его голос звучит деловито, почти спокойно. — Не бойся, я не буду призывать демонов, чтобы зашить твою рану. Он возвращается с аптечкой, бутылкой водки и швейной иглой. Садится на пол, раздвигает колени, усаживая Чонгука между ними так, чтобы тот мог опереться спиной о его грудь. — Сейчас будет больно, — предупреждает Чимин, продевая нить в иглу. — Я привык. — Я знаю. Чимин начинает зашивать рану. Его движения точны, почти хирургичны. Он работает молча, и только иногда, когда игла входит в живую плоть, Чонгук вздрагивает, и его пальцы впиваются в пол, оставляя белые следы на кровавом дереве. — Почему ты не кричишь? — спрашивает Чимин, не отрываясь от работы. — Потому что ты здесь. Этот ответ заставляет Чимина замереть на секунду. Он смотрит на свою руку, на иглу, на нить, которая проходит сквозь чужую кожу, и чувствует странное, почти пугающее тепло в груди. Ему не жаль Чонгука. Он не испытывает жалости. Но он чувствует ответственность — ту самую, которую, возможно, называют заботой. Когда последний шов наложен, Чимин обрабатывает рану водкой. Чонгук шипит сквозь зубы, его спина выгибается дугой, и он падает головой на плечо Чимина. — Все, — говорит Чимин. — Готово. — Ты хорошо делаешь, — шепчет Чонгук, не открывая глаз. — Почему ты так хорошо умеешь шить раны? — Потому что я накладывал швы на себя, — Чимин смотрит в потолок. — После того как приносил жертвы. Некоторые ритуалы требуют глубоких разрезов. Я учился не умирать от потери крови. Чонгук открывает глаза и смотрит на него снизу вверх. В его взгляде — боль, но не физическая. Боль от того, что он представляет себе этого парня, одного в темноте, с ножом в руке, зашивающего собственную ладонь. — Больше не надо, — говорит Чонгук. — Никаких ритуалов. Никаких жертв. — Ты не можешь мне это запретить. — Я прошу. Как человек, который только что был в твоих руках. Как человек, которому ты сейчас спас жизнь. Чимин молчит. Он не знает, как ответить на эту просьбу. Он не знает, кто он без ритуалов, без силы, без темноты. Но он чувствует тепло чужого тела, прижатого к его груди, и впервые за долгое время ему не хочется быть одному. После той ночи что-то меняется. Чимин начинает ждать его возвращения. Не признаваясь себе в этом, он прислушивается к звуку мотора во дворе, к шагам в коридоре. Он начинает готовить еду — не для себя, для Чонгука, потому что тот возвращается голодным и разбитым, и ему нужно есть, чтобы раны заживали. Чонгук поначалу удивляется, потом принимает это как должное, а потом начинает просить приготовить то, что любил в детстве, до того, как стал главой клана. — Моя мать готовила ттокпокки с яйцом, — говорит он однажды, сидя на кухне с перевязанной рукой. — Она добавляла туда кунжутное масло, хотя никто так не делает. — Твоя мать? — Чимин, помешивающий суп, оборачивается. Он редко спрашивает о прошлом Чонгука, предпочитая не ворошить собственные раны. — Она умерла, когда мне было четырнадцать, — Чонгук смотрит в кружку с чаем. — Отец сказал, что это Аллах забрал ее за мои грехи. Что я был недостаточно хорош, чтобы она осталась. Чимин замирает. — Он сказал это ребенку? — Он много чего говорил, — Чонгук усмехается, но усмешка выходит кривой. — Он говорил, что я слабый, что я ничтожество, что единственное мое предназначение — продолжать его дело. Он учил меня убивать, а потом молился, чтобы Аллах простил меня. Ты знаешь, каково это — убивать человека, а через час стоять на намазе, прося прощения? — Знаю, — тихо говорит Чимин. — Я проклинал людей, а потом смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Спрашивал себя, где тот мальчик, который боялся темноты. Они смотрят друг на друга, и в этот момент между ними возникает что-то, чего не было раньше. Не жалость. Понимание. Два человека, которых растили для насилия, смотрят друг на друга и видят не чудовищ, а отражения. — Ты когда-нибудь хотел быть нормальным? — спрашивает Чонгук. — Я никогда не был нормальным, — Чимин ставит тарелку перед ним. — Ешь. Остынет. Глава 6. Срыв  Но дорога к исцелению не бывает прямой. Чонгук, привыкший решать проблемы насилием, не может просто так отказаться от своих методов. Однажды он приходит домой в состоянии, которое Чимин распознает мгновенно — это не просто усталость, это ломка. Чонгук садится на диван, его руки трясутся, глаза блестят лихорадочным блеском. — Что ты принял? — Чимин стоит перед ним, скрестив руки. — Ничего. — Не ври мне. Я вижу. Чонгук сжимает кулаки, пытаясь справиться с дрожью. Потом выдыхает: — Обезболивающее. Сильное. Мне прописал врач, после того как мне сломали три ребра на прошлой неделе. Но я... я принял больше, чем нужно. — Насколько больше? — Не важно. — Чонгук. Это имя, произнесенное Чимином, звучит непривычно. Обычно он называет его «ты» или никак. Чонгук поднимает глаза, и в них — вина, смешанная с отчаянием. — Я не могу без этого, — говорит он. — Когда я принимаю, боль уходит. Не только физическая. Внутренняя тоже. Я перестаю слышать их голоса. — Чьи голоса? — Тех, кого я убил. Они приходят по ночам. Спрашивают, зачем я это сделал. Просят прощения. Жалуются. Я не могу спать без... без этого. Чимин садится рядом. Он не осуждает. Он сам провел бесчисленные ночи, глядя в потолок и чувствуя, как темнота внутри него становится все плотнее. — Дай мне это, — говорит он. — Лекарство. — Зачем? — Я спрячу. Когда тебе будет действительно нужно, я дам. Но не сейчас. Не так. — Ты не мой врач, — Чонгук пытается встать, но ноги не слушаются. — Нет, — Чимин кладет руку ему на плечо, прижимая обратно. — Я тот, кто не хочет смотреть, как ты уничтожаешь себя. Если ты продолжишь в таком количестве, ты просто не проснешься однажды. — Тебе-то какая разница? — Чонгук смотрит на него исподлобья. — Если я умру, ты будешь свободен. Чимин молчит. Он смотрит в эти черные глаза, в которых сейчас плещется боль и страх, и понимает, что не может сказать правду. Не сейчас. — Мне есть какая разница, — говорит он наконец. — Иди спать. Завтра поговорим. Он помогает Чонгуку дойти до спальни, укладывает на кровать, снимает ботинки. Чонгук уже почти без сознания, но его рука находит руку Чимина и сжимает с неожиданной силой. — Не уходи, — шепчет он. — Пожалуйста. Я не хочу быть один. Чимин остается. Он сидит на краю кровати, держит его за руку, и смотрит, как лицо Чонгука разглаживается, как дыхание становится ровнее. В голове у него пустота — не та черная, пугающая, а спокойная, почти умиротворяющая. Он думает о том, что, возможно, впервые в жизни он нужен кому-то не как инструмент, не как оружие, не как жертва. Как человек. Постепенно Чонгук учится просить о помощи. Это дается ему тяжело — в его мире просьба о помощи равна признанию слабости. Но Чимин не использует его слабость против него. Он просто делает то, что нужно: меняет повязки, готовит еду, сидит рядом в бессонные ночи. Чимин тоже меняется. Он перестает избегать зеркал. Однажды он стоит перед большим зеркалом в ванной, рассматривая свое лицо, и Чонгук застает его за этим занятием. — Что ты ищешь? — спрашивает он, прислоняясь к косяку. — Себя, — честно отвечает Чимин. — Иногда я смотрю в зеркало и не узнаю того, кто на меня смотрит. Я помню, каким был раньше. Пухлым, с прыщами, с узкими глазами, которые вечно были заплаканы. А теперь... — Теперь ты красивый, — Чонгук подходит ближе, встает за его спиной. В зеркале они выглядят странно: огромный, широкоплечий мужчина в черном, и хрупкий, почти прозрачный парень с черными глазами. — Это не моя красота, — Чимин качает головой. — Это плата. Я продал душу за это лицо. — Это просто лицо, — Чонгук кладет руки ему на плечи, и Чимин чувствует их тяжесть, но не угрожающую, а успокаивающую. — Я вижу не лицо. Я вижу тебя. Того, кто зашивал мне рану в четыре утра. Того, кто спрятал мои лекарства, чтобы я не умер. Того, кто... Он замолкает, и Чимин чувствует, как его пальцы сжимаются на плечах. — Того, кого я... — Чонгук не договаривает. — Не надо, — Чимин закрывает глаза. — Не говори этого. Пожалуйста. Если ты это скажешь, это станет реальным. А реальное можно потерять. — Я и так тебя теряю, — Чонгук поворачивает его к себе. — Каждый раз, когда ты уходишь в себя. Каждый раз, когда ты смотришь в пустоту и не видишь меня. Я не хочу тебя терять. Он наклоняется и касается губами виска Чимина. Это первый поцелуй, который не является следствием ссоры или примирения после драки. Это просто прикосновение. Нежное. Осторожное. Чимин чувствует, как слезы подступают к глазам, и не может их сдержать. Он плачет впервые за много лет — не от боли, не от отчаяния, а от того, что кто-то смотрит на него и видит не оружие, не демона, не продажную душу. Видит его.