Зеркало сатаны

Первые три месяца после того, как Чимин согласился «принадлежать» Чонгуку, напоминают дрессировку дикого зверя. Чонгук не знает другого языка, кроме языка силы, и Чимин, в свою очередь, не умеет принимать заботу, которая не является ловушкой. Они сосуществуют в особняке, как два хищника, вынужденные делить одну территорию, — обнюхивают друг друга, огрызаются, кусаются и зализывают раны. Чонгук выделяет Чимину комнату — ту самую, без окон, но теперь дверь не запирается снаружи. Это первый шаг, о котором Чимин даже не просил. Он просто однажды утром толкает дверь, ожидая привычного сопротивления замка, и дверь открывается. Внутри него что-то сжимается — не благодарность, а растерянность. Он выходит в коридор босиком, в одной футболке, и натыкается на Чонгука, который пьет кофе на кухне, прислонившись бедром к столешнице. Черные волосы еще влажные после душа, на лице — усталость после бессонной ночи, на костяшках пальцев — ссадины. — Ты вышел, — констатирует Чонгук, не оборачиваясь. — Дверь была открыта. — Да. Пауза. Чимин не понимает этого жеста. В его мире открытая дверь — это либо ловушка, либо проверка. Он ждет подвоха. Чонгук поворачивается, ставит чашку на стол, и только сейчас Чимин замечает, что под левым глазом у него расплывается фиолетово-синий синяк, а губа рассечена и запеклась. — Что случилось? — Чимин не спрашивает из участия, скорее из профессионального интереса. Ему нужно знать, насколько опасен мир вокруг. — Ничего такого, с чем я бы не справился, — Чонгук проводит языком по треснувшей губе, морщится. — Паразиты решили, что могут диктовать условия. Он берет из холодильника упаковку замороженного мяса и прикладывает к глазу, даже не поморщившись. Чимин наблюдает за этим с порога, и где-то глубоко в его сознании шевелится что-то, похожее на уважение. Он знает, что такое терпеть боль, не показывая виду. — Садись, — Чонгук кивает на стул напротив. — Завтрак. — Я не ем по утрам. — Сегодня поешь. Это не просьба. Чимин садится, чувствуя, как желудок скручивает спазмом при виде еды. Чонгук ставит перед ним тарелки с рисом, супом и яичницей. Ничего запретного, никакой свинины — он помнит. Чимин берет палочки, но рука дрожит. Он не ел нормально уже несколько дней, с тех пор как Чонгук в очередной раз попытался «сломать» его, заперев в темной комнате, чтобы тот «подумал о своем поведении». Чимин тогда наслал на него такую головную боль, что Чонгук провел ночь, свернувшись калачиком на полу ванной, но так и не открыл дверь. — Это не наказание, — говорит Чонгук, видя его колебания. — Это просто еда. — Все, что ты делаешь, — наказание. — Возможно. Но сейчас я просто хочу, чтобы ты поел. Чимин делает глоток супа, и его почти выворачивает. Организм отвык. Он зажимает рот рукой, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Чонгук наблюдает за ним, и в его взгляде нет злорадства — только сосредоточенное, тяжелое внимание. — Глотай, — говорит он тихо. — Не думай. Просто глотай. Чимин глотает, и слезы выступают на глазах — не от эмоций, а от физического усилия. Он ненавидит себя за эту слабость. Он ненавидит Чонгука за то, что тот это видит. Но он продолжает есть, маленькими кусочками, с каждым глотком чувствуя, как внутри него что-то оттаивает, но одновременно — трескается. Настоящий абьюз начинается не с криков, а с молчания. Чимин нарушает одно из правил, которые Чонгук установил для него: «Не выходить без моего ведома». Чимин выходит в город, чтобы встретиться с человеком, который задолжал ему за старую работу. Он не собирается проводить ритуал, он просто хочет забрать деньги — это его, заработанное потом и кровью, и он не позволит Чонгуку контролировать каждый его шаг. Чонгук находит его в подворотне через три часа. Чимин уже получил конверт, он стоит, прислонившись к стене, и курит дешевую сигарету, выпуская дым в осеннее небо. Он выглядит расслабленным, почти счастливым. Чонгук выходит из машины, и Чимин видит его лицо. Это лицо человека, который считает себя преданным. В машине они молчат всю дорогу. Войдя в дом, Чонгук первым делом выбивает очередную сигарету из его пальцев. — Я сказал — не выходить. — Ты не мой отец, — Чимин смотрит на него с вызовом. — И не мой хозяин. Я согласился быть рядом, а не быть твоей собственностью. — Ты вышел на территорию клана «Чхве». Если бы тебя там заметили, тебя бы убили. — Я бы их убил первым. — Ты бы ничего не успел, — Чонгук делает шаг вперед, и Чимин отступает к стене. Разница в размерах сейчас кажется подавляющей. — Ты понятия не имеешь, как работает этот мир. Твоя магия не спасет тебя от пули в затылок. — Отпусти. — Нет. Чонгук хватает его за плечи, встряхивает, и в этом движении столько ярости, что Чимин чувствует, как лопатки врезаются в стену. — Ты не понимаешь, — шипит Чонгук, и его голос срывается на рык. — Если с тобой что-то случится, я... Он не договаривает. Вместо слов — удар. Не в лицо, а в стену рядом с головой Чимина, так, что штукатурка трескается. Но второй удар — кулаком в солнечное сплетение. Чимин сгибается пополам, хватая ртом воздух, и в этот момент Чонгук хватает его за волосы, заставляя поднять голову. — Скажи, что понял. Чимин смотрит на него сквозь слезы боли, и в его глазах разгорается что-то черное, древнее. Он не просит пощады — он готовит удар. — Ты слаб, — выдыхает Чимин. — Ты боишься, что я уйду. Что я выберу свободу, а не твою клетку. Чонгук замахивается снова, но Чимин успевает прошептать короткую фразу на латыни. Чонгука отбрасывает назад, словно невидимой волной, он ударяется спиной о косяк, хрипит. Кровь течет из носа — резкая, яркая. Они смотрят друг на друга, тяжело дыша. Между ними — разбитая стена, кровь на лице Чонгука, следы от пальцев на плечах Чимина. И тишина, звенящая, как натянутая струна. — Если ты еще раз применишь ко мне свою магию, — Чонгук вытирает кровь тыльной стороной ладони, — я тебя убью. — Если ты еще раз меня ударишь, — Чимин поправляет футболку, — ты умрешь сам. От моей руки или от своей глупости — не важно. Но я не буду терпеть это. Я терпел всю жизнь. С меня хватит. Они расходятся по разным концам дома, и в эту ночь никто не спит. Чимин сидит в своей комнате, сжимая в руке старый нож, и смотрит на дверь, ожидая, что она откроется. Чонгук сидит на кухне, пьет виски прямо из горла, и на его лице — выражение человека, который только что понял, что совершил непоправимую ошибку. После этой ссоры они не разговаривают трое суток. Чонгук уезжает на разборки, возвращается поздно, пахнет кровью и порохом, проходит в свою спальню, не глядя в сторону комнаты Чимина. Чимин проводит дни, сидя в темном углу своей комнаты, и чувствует, как депрессия накрывает его с головой. Ему не хочется есть, не хочется двигаться, не хочется даже дышать. Он смотрит на свои руки — красивые, тонкие пальцы, которыми он когда-то рисовал пентаграммы, — и не понимает, зачем они ему. Он продал душу за красоту и силу, но сейчас он чувствует себя таким же ничтожным, как в детстве, когда отец запирал его в подвале. На четвертую ночь Чонгук заходит в его комнату. Чимин не спит — он лежит на кровати, свернувшись калачиком, и смотрит в стену. Чонгук садится на край кровати, и матрас прогибается под его весом. — Я принес еду, — говорит он. Голос хриплый, уставший. — Не хочу. — Знаю. Но будешь. Чимин не двигается. Чонгук ставит поднос на тумбочку, и в тишине слышно, как звякает посуда. Потом он делает то, чего Чимин не ожидает: ложится рядом, поверх одеяла, и просто лежит, глядя в потолок. — У меня был сегодня тяжелый день, — говорит Чонгук. — Трое предателей. Пришлось лично... разбираться. После этого я всегда чувствую себя грязным. Чимин молчит, но его дыхание становится чуть глубже. Он слушает. — Я зашел в мечеть по дороге домой, — продолжает Чонгук. — Стоял там, смотрел на стены. Думал о том, что Аллах, наверное, давно отвернулся от меня. Но я все равно молюсь. Потому что если перестать, то внутри станет совсем пусто. — Внутри и так пусто, — голос Чимина звучит глухо, в подушку. — У тебя есть я, — Чонгук поворачивает голову, смотрит на его затылок. — Даже если ты меня ненавидишь, я все равно буду здесь. Я не умею по-другому. — Ты ударил меня. — Я знаю. Это было... неправильно. Я не должен был. — Но ты сделал. — Сделал. И, возможно, сделаю снова, — Чонгук не оправдывается, он констатирует факт. — Я вырос в мире, где боль — это язык. Я не знаю, как любить без боли. Но я пытаюсь понять. Чимин медленно переворачивается. Их лица теперь близко, и в тусклом свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь щель в жалюзи, он видит лицо Чонгука — уставшее, с синяками под глазами, с разбитой губой, которая так и не зажила. И в этом лице нет монстра. Есть усталый, сломленный человек. — Я тоже не умею, — шепчет Чимин. — Меня научили, что любовь — это боль. Что если тебя бьют, значит, ты важен. Значит, о тебе заботятся. Чонгук медленно поднимает руку и касается его щеки. Прикосновение легкое, почти невесомое, и Чимин вздрагивает, потому что не привык к такой нежности. — Я не хочу быть твоим отцом, — говорит Чонгук. — И не хочу быть твоим хозяином. Я хочу быть тем, кто защитит тебя. Даже от себя самого. Они лежат так до утра, не касаясь друг друга больше, но дыша в унисон. Это не любовь. Это перемирие. Но это начало.