Проклятый род

      Когда великие династии истощаются, все начинают говорить о проклятии. Шёпотом передаются слухи, истории. Сказки о злом роке, о силе, нависшей над родом и ведущей его к гибели. Чем ярче становятся трещины на том, что казалось незыблемым, тем бескомпромисснее становится вера в магию. И сложнее всего принять то, что просто ничего вечного в этой жизни не бывает.

      Тай знал, что империи рушатся медленно, фрагмент за фрагментом распадаясь изнутри. За свержением разных великих домов, некогда державших мир в кулаке, всегда стояла череда кризисов и ошибок, и виной упадка были не силы зла, а глупость самих правителей.

Тай также знал, что вся династия и факт её существования может быть сродни одному изощрённому проклятию. Империи строятся на крови, они получают своё рождение в смерти, неудивительно, что последняя преследует их в течение всего существования. Для тех, кто погибал под колесом могущественной династии, всё её величие было проклятием. Смерти, которые затребовала борьба за престол, становились его ритуальной данью. Весь дом эя Эйни был построен на этом.

Сила. Проклятие. Неведомая магия, отметившая их семью.

***

      Тьма, что чернее ночи. Вязкая, поглощающая. Она стелилась пульсацией по мраморному полу, по стенам, по потолку, тянулась по ним разветвлёнными струями, как кровь, протекающая в теле. Она обволакивала предметы, перекрывала высокие колоны, она рвалась по невидимым сосудам, распространяясь по всем поверхностям помещения сеткой артерий, и возвратно стремилась к своему средоточию. Вдох. Дыхание сбито. Короткая вспышка, ослепляющая глаза мглой, и яркий чёрный фейерверк, заполняющий всё пространство. Меньше минуты по длительности, меньше мгновения по ощущениям. Несколько десятков ударов сердца — и в просторный зал возвращались краски, появлялись естественные тени предметов. В них была уже лишь иллюзорность и отсутствовала та материя, что секундной ранее стянула всё пространство одним удушливым сжатием. Они, в отличие от стоящего в середине постепенно светлеющего зала, уже не несли в себе опасность. — Тай?       Это был первый раз, когда она увидела, и последний — когда она испугалась. На полу, на потолке, на выступающих из стен барельефах. На ажурных люстрах и канделябрах. Некогда белый зал, выходящий на свет из объятий тьмы, был обильно «расписан» контрастными мазками крови. У ног Тая изуродованные тела в грязном месиве, в воздухе — тошнотворный металлический запах. — Тай?       Неуверенный шаг, беспокойство внимания. Тай не вспомнил бы, сколько эмоций было в тот момент в глазах Лаимир. Пока мгла покидала пространство и концентрировалась в нём самом, он едва ли до конца осознавал происходящее вокруг. Он едва ли помнил, что он сделал. Один, два. На полу было двое стражников, вернее того, что от них осталось, но больше всего его беспокоило другое — кровь на его руках. Тьма давно не накатывала на него столь внезапно, чтобы он оказывался в эпицентре её действия, и потому он был растерян. Абсолютно и так неподходяще.       Лаимир стояла прямо перед ним. — Пойдём… пойдём скорее. Тебе нужно умыться, пока никто не увидел.       Лёгкими прикосновениями она собирала его внимание и вглядывалась в глаза, будто пытаясь вселить и в себя, и в него уверенность, но Тай видел, как её била крупная дрожь. Её ладони, её взгляд, её чрезмерно бледная кожа — всё выдавало то, насколько ей на самом деле страшно. Та решительность, с которой она вела его за собой, пачкая подол своего платья в лужах крови, и та неуступчивость, с которой она игнорировала собственные эмоции — всё это напоминало беспорядочную лихорадку инстинктов, в которые впадает любое живое существо, стремясь избежать опасность.       Странным было то, что в категорию «опасность» Лаимир определила не Тая, а то, что их могут увидеть. Непонятно, почему она стремилась защитить его, когда нужно было защищать себя от него. Все эти ужасные смерти, несчастные случаи. Проклятие дома эя Эйни. Лаимир держала его за руку, петляя по тайным ходам замка, и Тай не мог понять, почему её тепло успокаивало его. Та дикая безрассудная ярость уступала, становясь тихим эхом в его сознании, и тьма растворялась, ловя на себе свет глаз Лаимир.       Проклятие, пугающее весь императорский двор и держащее в тисках самого Тая, почувствовало себя неожиданно комфортно рядом с ней. В её присутствии сам Тай чувствовал, как ясность сознания возвращалась к нему с небывалой до этого лёгкостью.       Тай помнил, как по запястьям сестры стекала смешанная с кровью вода, и запомнил каждое её прикосновение к его лицу в тех совершенно бессмысленных попытках смыть с него хоть какую-то часть крови, когда они оказались в его покоях. Какую цель она преследовала, делая это? Он был испачкан с головы до ног, и подобная манипуляция не могла исправить это положение. В чём же была причина такой её заботы? Нервы? Нежелание видеть лицо брата таким, или, вернее, её желание смыть это свидетельство произошедшего самостоятельно? Тогда Тай задавался этими вопросами лишь мысленно и не решился озвучить их вслух. Вместо этого он молча наблюдал за ней и за её беспокойным дыханием. Он наблюдал за тем, как злость внутри него превращалась в совершенно иное чувство. — Нам нужно что-то придумать. Что-то, чтобы пресечь слухи, что это…       Слово «проклятие» замерло на её губах, равно как и взгляд её глаз, в которых Тай мог различать своё отражение. Лаимир смотрела на него с несколько секунд и, наверное, именно в этот момент осознавала всё окончательно. Проклятие и эльф, сидящий перед ней, теряли своё различие, и, промокнув шёлковым платком лицо брата в последний раз, она опустила взгляд к своим рукам. Это был тот момент, после которого она больше не боялась «проклятия». Тай же тогда ещё не решился понять причину. — Никто о тебе не узнает. — Лаимир…       На его предостережение была её решительность, на его опасения была её забота. Той сложной и сильной эмоции, что он видел в её глазах, тьме нечего было противопоставить, и ни один довод о том, что он может быть опасен для любого и даже для неё, не нашёл для себя достаточного основания. Отчего-то Тай чувствовал, что тёмная магия в нем никогда не сможет навредить Лаимир. — Даю тебе слово, братец.       Уверенность, что была алогичной. Заверение, которое скрепило что-то внутри у каждого из них.       После этого всякий раз, когда Тай ощущал накатывающую изнутри ярость, он возвращался к её глазам. Понимая неправильность и даже опасность открытого для себя чувства, он всё равно уже не мог остановить это. Когда ни одна выстроенная с самого детства стена самоконтроля больше ничего не значила, а все магические способы приглушить рвущуюся наружу смертоносную силу лишь давали подпитку последней, у него оставался только образ Лаимир и, в последствии, её тепло, которым она делилась.       Почему она стала противоядием, способным заглушить магическую тьму внутри него — Тай долго отказывался найти ответ на этот вопрос. Когда ярость взывала к нему, и минуты борьбы растягивались в часы, он искал разные способы, стараясь справиться самостоятельно, но каждый раз… Тьма будто чувствовала её, хотела её. Она тянулась к ней по запутанным коридорам лабиринта сознания и сама воздвигала новые стены, оставаясь в центре, послушно замирая, пока Лаимир была рядом. Пока Тай чувствовал её ладони в своих. И всякий раз, когда он пытался воспрепятствовать этому влечению, тьма, будто в отместку, проявлялась всё более разрушительно.       Злоба насыщала магию, и она ждала. Тихо. С терпением. Как зверь, который знает, что его добыче некуда деваться, и что наступит момент, в котором Тай больше не сможет противиться. Провинившиеся слуги, придворные, сказавшие что-то лишнее, ограничение прав принца императором — чаша ярости наполнялась. Капля за каплей, и вся бессмысленность попыток отдаляться, чтобы, в конечном итоге, вновь оказаться рядом с Лаимир.

***

— Я не хотел, чтобы это было так… — Конечно… Чтобы ты и смог принять чью-то помощь. Скорее драконы начнут говорить по-эльфийски, чем случится подобное.       Лаимир сидела рядом с ним на холодном полу, упёршись в его плечо своим, и крепко держала его за руку, всецело ощущая, как магия затихала в нём. На этот раз самого худшего удалось избежать, она оказалась возле Тая в самый нужный момент, но это не упростило другую проблему, которая стала для него серьёзнее и сложнее, чем разрушительная сила внутри него. — Я не знаю, почему это так работает.       Пояснять, что именно он имел в виду, Лаимир не требовалось. Она давно сама поняла, что её присутствие помогает брату, и ещё, по многочисленным его извинениям, что это ужасно ему не нравилось. Она взглянула на него украдкой. В зелени его глаз была заметна грусть, но та не имела ничего общего с реальным непониманием… За выдохом принцессы следовала уже другая грусть принятия. Обе её ладони надёжнее заключили руки Тая в своё тепло. — Какая разница? Главное — помогает.       Дальше она добавляла в привычной манере и с лёгкой ухмылкой. — Так не нравится быть от меня зависимым?       Тай отвечал ей той же эмоцией, но цеплялся в хрупкости её запястий за другое. За то, что осталось невысказанным. — Не нравится, что ты начинаешь этим пользоваться. — Брось, братец.       Её смех и её улыбка. — Тобой невозможно воспользоваться, если ты сам этого не захочешь.       И её искренности он не мог не уступить. Ловя её взгляд, он не мог не падать дальше, строя столпы для своего нового проклятия, под массивностью которого он терял всяческие силы и здравость восприятия уже совершенно другим образом. Перед любовью к Лаимир отступала даже тьма внутри него. — Мало ли. Вдруг ты найдёшь способ. — Ммм. Конечно… Сразу после того, как смогу приручить дракона без магии.       Улыбаясь, Лаимир опустила голову на его плечо, полностью погружая его в запах своих эфирных масел. Говорить ей о том, что её ирония не так далека от реальности, Тай не стал, понимая, что это приведёт их к совсем другим разговорам, которые будут для них нежелательны. Или же, напротив, он молчал потому, что эти разговоры каждый из них нашёл бы для себя слишком привлекательными. Чуть помедлив и раскинув в голове «за» и «против», он решил затронуть ту тему, что волновала его сейчас в большей степени. Ту тему, которая ранее и спровоцировала новый всплеск магии. — Отец намерен заключить мир с Эсшаем через меня. — Да, династический союз… Он сказал мне.       Тай не мог видеть её лицо, но по изменившемуся тону голоса он достаточно чётко понял её эмоции. Подавленность… и что-то схожее с беспокойством. — Но это, всё же, достаточно хороший вариант? — Да, если не брать во внимание его полный контроль над моими действиями.       Вглядываясь в большую фреску, находящуюся на соседней стене, он прослеживал контуры семейного герба, изображённого в художественной композиции на военном штандарте. Междоусобные войны — это намного страшнее, чем борьба с внешним врагом. — Он не сможет контролировать тебя вечно. Как и не сможет вечно быть императором. — Думаешь, он передаст престол мне?       Тонкий укол насмешки, но, скорее всего, над самим собой. Рядом с Лаимир злость ощущалась менее явно, и теперь планы Фоэльха виделись Таю такими же грубыми, как инкрустация чаш на всё той же росписи. Через минуту молчания Лаимир обернулась к нему, и, оценивая её взгляд, Тай в который раз убедился, что вся беспечность его сестры была лишь наносной. Расклад ситуации она понимала не хуже его. — Ты пугаешь меня, Тай. — Что ты…       Он улыбнулся ей ободряюще. В том, как он чуть сжал её руку, было обещание, что ничего плохого не произойдёт. — Я думаю всего лишь.       Понимание того, что в этом союзе Фоэльху от Тая нужен лишь наследник, никто из них не озвучил. Как и понимание закономерности, что может случиться с Таем после того, как ребёнок родится. Если бы Фоэльх мог зачать сам, этот вопрос был бы решён ещё проще. Свои же подозрения о том, что отец, так или иначе, найдёт способ отказать ему в престолонаследии даже без другого претендента на трон, Тай оставил при себе. Вместо этого он продолжил рассматривать на фреске похожие знамёна у двух сражающихся войск, вспоминая ту войну, в которой брат пошёл на брата. Испивший из чаши был победителем лишь в тот момент. Междоусобные войны — это триумф смерти для любой династии. Это проклятие, разрушающее их изнутри.

***

      После смерти эсшайской принцессы и срыва мирных переговоров Лаимир некоторое время будто избегала Тая. Их встречи были короткими в обществе и, конечно, не несли в себе ни грамма их личного общения. Только условность и формальность. Тай хотел поговорить с сестрой, ведь примерно понимал причину её отдаления, но груз свалившихся проблем всякий раз создавал перевес на чаше весов. Или, быть может, он просто убеждал себя в этом, ведь какая-то часть его видела в холодности Лаимир лучший вариант развития для них двоих. То, к чему стремительно продвигались его отношения с Фоэльхом, не сулило их семье ничего хорошего, и вот та «правильная» часть Тая говорила ему, что Лаимир лучше в это не втягивать.       Если она испугалась, если она, как и их отец, подозревала его в причастности к произошедшему на перевале и винила его за это — так всяко лучше. Их образовавшаяся связь была результатом отсутствия здравости, и, по-хорошему, Лаимир действительно было лучше держаться от него подальше. Ей нужно было выбрать сторону, сторону победителя. Тай был достаточно умён, чтобы понимать, что перевес сил не на его стороне, и потому он не мог винить сестру за её расчётливость.       Вот только, как оказалось, расчёт её пал совсем на другую сторону.       В свете свечей оттенок её кожи был тёплым, а тени мягко огибали её силуэт. Ночная рубашка и просторная накидка с отделкой кружевом были тонкими, и потому почти не скрывали её фигуру. Конечно, она не стеснялась. С чего бы им вообще стесняться друг друга? Её появление около полуночи в покоях принца могло даже не заинтересовать дворцовых слуг, ведь какие причуды бывают у знатных отпрысков. Какие причуды…       Она стояла возле письменного стола, возвышаясь над Таем, и потому тот не мог не рассматривать её, замечая за всем прочим лёгкую злость в её глазах. Оказалось, она вовсе не избегала его всё это время. Она ждала. С присущей её характеру гордостью, она рассчитывала, что ей не придётся выуживать информацию о произошедшем самостоятельно, и что Тай сам расскажет ей, что случилось с принцессой. Она верила, что он теперь будет посвящать её в свои планы.       Не иронизировать с этого Тай, конечно, не мог. Недооценивать Лаимир — было его новой преступной слабостью. Что из этого следовало — загадка для особо прозорливых, ответ же на неё будет чрезмерно смелым. Не сомневаясь в своих способностях анализировать и сопоставлять разные данные, Тай всё же не решался прийти к закономерному выводу. Этого не хотела та «правильная» часть его, которая хорошо понимала, к чему приведёт Лаимир такой её выбор. — И ты ничего не скажешь? Так и оставишь меня в неведении происходящего?       Подозрения облекались в форму в её словах, и в общем для них у неё были все основания, но именно это открыло Таю ещё одну правду о нём самом. Ту, в которой он ужасно не хотел, чтобы Лаимир думала, что это он убил принцессу. Он не хотел, чтобы она видела в нём монстра. С этим же стало таким очевидным, что сам он сторонился встречи с ней по ещё одной причине — он боялся услышать именно эти слова. — А ты так уверена, что мне есть, что тебе рассказать…       На это раздражение и тяжёлое отчаяние Лаимир замерла, оценивая эмоции напротив. Треск камина и шипение фитилей у свечей наполняли их безмолвие самыми разными смыслами, и груз усталости заставил Тая прикрыть глаза. Лаимир склонилась под этим весом также, принимая чужую боль как свою. Она опустилась к коленям брата, поставив свою свечу, которую держала в руках, на пол, и заглянула в чужое лицо. — Я хотела лишь знать, что у тебя всё в порядке. — И что это не я уничтожил мир с Эсшаем и, заодно, с нашим отцом. Верно?       Сарказм Тая Лаимир не разделяла. Продвинувшись ближе и опершись о его ноги, она оказалась почти на уровне его глаз, и не ловить блики свечей в них тот не мог. Мерцающие, но такие спокойные. Без единой песчинки страха в них. — К бесам этот мир и весь Эсшай. — И нашего императора?       Короткое напоминание того, чьи именно решения она сейчас отвергает, и к чему это может привести. Но Лаимир не изменилась в лице ни на толику эмоции. Несколько вдохов и горящие ведовские травы в их обоюдном внимании. Магия в Тае ещё никогда не ощущалась настолько благодатной. — И его туда же.       Лаимир очертила ладонью линию подбородка, скул, почти прикоснулась к губам Тая. Танцующие всполохи на её теле манили его, втягивая подобно ритуальным огням древней магии, и в этот момент казалось, что сдаться им — будет самым правильным. — Осторожнее, Лаимир. Это звучит как измена. — Пусть.       Он почувствовал вес её тела, и расстояния между ними почти не осталось. Чуть ближе, ещё чуть более неаккуратно. Сердцебиение эхом отдавалось в груди, и дальше их причуды становились всё более откровенными. — Я не выбирала его своим императором.       Её дыхание у его губ. Тепло, которое действовало на Тая сильнее любого дурмана. Чистейшее безумие, которое уже не хотелось контролировать. Всё так же рассматривая её и не позволяя себе прикоснуться, Тай следил, как огонь менял цвет её глаз, делая их темнее, глубже. Как болотная трясина и непроходимый лес. Они всё больше становились похожими на его собственные. Вспоминая звон мечей, металлический скрежет доспехов — то, как звучит битва, он чуть склонил голову к руке Лаимир. — И ты не боишься? Император будет только один.       В её взгляде всё та же холодная решительность. Смелость всегда ведёт за руку безумие. — Я знаю, Тай. И я всегда буду на твоей стороне.       Он отвернулся у самого края. Почти прикоснувшись. Часть его всё ещё сохраняла надежду, что битву с одинаковыми знамёнами им удастся не повторить. Другая же — разливала проклятие по новым чашам, инкрустированным изумрудами. — Поговорим об этом завтра, Лаимир…       Её лёгкая улыбка с коротким поцелуем на его щеке стала единственным ответом, с которым он остался один на один в тишине комнаты. После её ухода и всю оставшуюся ночь Тай продолжал чувствовать следы её прикосновений как колдовские отметки. Как новые знаки, скрепляющие их союз.       В их же общении при дворе невозможно было заметить хоть какие-то изменения, произошедшие между ними. Всё те же роли и нормы поведения, всё та же ложь и маскарад, участниками которого они были по праву рождения. Они беседовали на общие вопросы, поддерживали светский разговор и безупречно выдерживали тонкие маркеры своего характера, когда это было нужно. Небольшая колкость, чисто братско-сестринская язвительность и, конечно, свои причуды, как и у любого эя Эйни… Лишь чуть более внимательные взгляды, быть может. Совсем немного меньше слов друг другу, когда глаза говорят красноречивее и совсем другое. Быть может.       Тай мог успокаивать себя тем, что всё же не позволил себе ни одного двусмысленного жеста в отношении сестры, но отрицать свои мысли было гораздо сложнее. Лгать самому себе было невозможно. Её руки и их аккуратные прикосновения к его щекам, когда мрак затягивал его глаза, а внутри сигнальными вспышками рассыпались снопы чёрных искр. Её забота помогала стянуть разрывающуюся бездну в грудной клетке не своим участием, а тем, какое особое чувство Тай видел там…       Их потери сделали их такими. Их общая боль не смогла сделать ничего другого, кроме как выпестовать их зависимость. Было ли посажено это зерно ещё в раннем детстве, в котором, вместо родительской заботы, они были одарены всем весом золотых венцов представителей правящей семьи, или это чувство зародилось осознанно, когда каждый из них понял, что счастье и интересы династии никогда не будут идти рядом. Быть может, их союз окончательно оформила тайна, которую они стали нести вместе. Когда маски сорваны, а игры друг с другом бесполезны, когда баланс в семейных отношениях раскачивается как колокол и отбивает звон новой войны. Что объединило их? Что толкнуло навстречу друг другу?       Неправильные, сломанные. Лишённые любви и проклятые в другом смысле. Наверное, поэтому, они искали ту самую друг в друге. Поэтому она оказалась такой же больной и безумной, как и каждый из их семьи.

***

      Вечер затягивал небо грозовым фронтом, и воздух становился тяжелее для каждого следующего вдоха. Белый камень балкона в покоях Тая контрастно выделялся в наступающих сумерках и подсвечивал белыми бликами лицо Лаимир. Злость и обида ожесточила её черты, подчёркивая их почти скульптурно, и оттого она казалась Таю застывшей статуей. Холодной. Мраморной. Совсем не такой, какой ей следовало бы быть. Не такой, какой Тай хотел бы её видеть. — Он не может. Не может так поступить с тобой.       Её руки сжимались на перилах балюстрады до побеления костяшек, но как бы Таю ни хотелось подойти и прикосновением согреть их, он не мог разрешить себе это сделать. Он чувствовал вину. За её чувства, за ситуацию, в которой они оказались. За всю ту боль, которую она не заслужила. Тяжелее всего было понимать, что такой итог для него был почти предрешён ещё очень давно. Фоэльх не видел его своим наследником с момента его рождения и лишь судьба заставила его мириться с таким положением. Теперь же, заручившись поддержкой знати, он наверняка сделает всё возможное, чтобы Тай не смог претендовать на престол. Или, быть может, пойдёт даже дальше… — Ты же его сын! Откуда, откуда столько ненависти?       Лаимир качала головой в отрицании, отказываясь понимать, и правда в Тае отозвалась глухим ударом сердца, в котором его неполная откровенность с сестрой вновь затянула края его изрядно потрёпанной совести. Нет, он никогда не смог бы принять то, что сделал с ним отец за смерть матери как что-то правильное, и никогда не смог бы его оправдать. Но утверждать, что у Фоэльха совсем не было морального права отказать ему в престолонаследии — это было бы сделкой против справедливости. Другое дело — сказать об этом Лаимир. Останется ли она с ним после этой правды? Несмотря на неправильность их чувств и доводы рассудка, Тай, со всем своим попранным с самого детства правом на понимание, не хотел её терять. Ведь, если не она, то кто будет рядом с ним? — Не в ненависти только дело.       Затянуть её в эту войну и не сказать всей правды — это было низко. Недопустимо. Пусть отец никогда и не смог бы выставить ему обвинения, ведь доказать подобное невозможно, Тай не смел вводить Лаимир в заблуждение. Он остался стоять на своем месте, рассматривая со своего положения профиль сестры и наблюдая, как ветер закручивал её волосы, то прикрывая, то обнажая её ключицы. С полной здравостью он понимал, что, если бы ему сейчас вновь предоставили выбор, то он так же решил бы любоваться ею. Но было ли у него на это право? — Отец поступает разумно, не допуская меня на престол. Даже не зная наверняка всех подробностей, он прекрасно понимает, что со мной… не всё в порядке. Я ненадёжен. И нестабилен. — Нестабилен?! Нестабильнее, чем он?! Боги, Тай, как же ты не понимаешь!       В отличие от него, Лаимир не собиралась держать дистанцию. Её импульсивность всегда рушила между ними преграды, и Таю было больно за то, насколько в этот момент это было неуместным. Невозможно, надругательно неправильным. Откровенность её глаз, вера в них. Касание холодных рук и та нежность, которой он был недостоин. Он выбрал бы её. Со всей любовью и всем вкладываемым в это понятие смыслом, что был доступен ему с самого детства. Но он был недостоин её. — Всё то тёмное, что есть в тебе — это отголосок его преступлений. Это наказание за них. Посмотри на всех нас! Мы все расплачиваемся за то, что было сделано когда-то.       Её ладони бережно обхватили его лицо, и он понимал, что это нужно останавливать. Пока шаг назад не будет столь болезненным. Пока проклятие не погубило их двоих. Отводя её руки, он сжал их чуть сильнее, неосознанно держась за них, как за единственное, что очень долгое время давало ему веру. — Лаимир… Не только наш отец совершал в нашей семье преступления. Не только он несёт ответственность.       Последний шаг и отравленное вино в золотом кубке. Проклятие семейных уз. — Смерть наших братьев… Это не была случайность. Я убил их.       Отклик на эти слова Тай увидел не только в глазах напротив. Чёрной гарью воспоминания проступили и в его сознании, как горящий лист бумаги, на котором тлели детские кошмары и старые унижения. Всё детство в чёрном цвете распада, увядших розах смерти. Его братья ненавидели его сильнее, чем кто-либо другой.       Он пожалел о сказанном в то же мгновение, ведь у этой ярости, как оказалось, не было срока давности, и она всколыхнула внутри всё так же, как в самый первый раз, когда он не сумел остановить магию в себе. — Тай.       Разве он был виноват в смерти матери? — Тай!       Разве он заслуживал такую жестокость?       Чёрное зеркало разума вновь развернулось к нему, захватывая в свой омут, и вся обида, боль, погребённая с годами на самом дне его памяти, вырвалась наружу чернильными витками колдовства, заполняя весь балкон вязкими тенями. Так просто и так закономерно. Есть такая боль, которую победить невозможно.       Нелюбимый сын. Ненавистный брат. Проклятие рода. Присвоенное с детства клеймо стало реальностью и как будто само тянуло его и всё окружающее в могилу. — Тай…       Лаимир была рядом. Он чувствовал её. Ощущал её руки, слышал её голос. Она держала его в объятиях, прижавшись всем телом, и перебирала пряди его волос. Открывшаяся в нём воронка была смертоносной, Тай с чёткостью воспринимал то, как билась магия в его венах, как она требовала выхода. Но он не мог навредить Лаимир. Не имел права. Боялся этого больше всего на свете. И сила послушалась — осталась внутри, обжигая огнём каждый сантиметр тела. Ему оставалось только терпеть, ощущая во рту металлический привкус крови. — Ты больше не тот ребёнок, Тай. Не тот маленький мальчик. Тебе больше никто не сможет навредить.       Она заглянула в его глаза, вглядываясь там в чёрный мрак. Она не могла бояться его, ведь любила его сильнее, чем кто-либо другой. А потому и понимала всё лучше, чем сам Тай мог предположить. Она понимала его лучше, чем он сам. — Наши братья заслужили свою участь. Их убил не ты — они сами. Их злость и ненависть.       Её шёпот возвращал восприятие, восстанавливал концентрацию и внимание. Виденье прояснялось постепенно, с каждым словом, ударом сердца, колющей болью в груди. Не зная, сколько прошло времени, Тай начал различать её образ, её лицо, светлый травяной настой её глаз с лёгким бирюзовым отливом. Она смотрела на него всё так же, как прежде, как и всегда. Видя в нём брата, а не монстра, которому стоило умереть при рождении. В ней не было страха, ведь она давно поняла то, что сила Тая — это искажённая форма защиты. Выращенная из скорби и уязвимости. Созданная в условиях полного отсутствия любви. И причина, почему Лаимир всегда удавалось заставить её отступить — она была той самой любовью, которой не хватало Таю. — И если наш отец вознамерился от тебя избавиться, то его ожидает та же судьба. Мы сделаем это вместе.       Тай ощутил мягкость её губ на своих и больше не стал этому противиться. Он не хотел отвергать это ни мгновением более, даже понимая, какая цена будет за это уплачена. Любовь в его руках была сильнее магии, заключённой в нём. Любовь Лаимир была исцеляющей как священный огонь, разжигающий на теле колдовские метки. Её прикосновения — заговор против смерти и молитва за новую жизнь. Внемля каждому полутону её дыхания, Тай собирал с её кожи искренность её чувств, сохраняя их в себе как нерушимую клятву и скрепляя их родство геральдической печатью. — Ты станешь новой империей, братец. Даю тебе слово.

      Даже если эта любовь и была их новым проклятием, принимали они её как благословение. Как силу, отметившую их семью.