Проклятый род

Кто вы, стоящие перед этими вратами и не принимающие свою судьбу? Глупые дети, не знающие любви, но помнящие жестокость. Готовы ли вы раскрутить это колесо снова, переступив порог войны и ввергнув мир в хаос? Сможете ли вы уплатить ту цену, что будет вам за это назначена? Кровные узы, связь родства. Высшая магия, скрепляющая род и пишущая его законы.

Готовы ли вы усилить это проклятие?

***

      Песочно-пыльные стены храма с лепными фризами обступили со всех сторон, возвышаясь на десятки метров над головами эльфов и людей. Грани крестовых сводов терялись в игре света, струящегося из стрельчатых высоких окон и остроконечных арок. Дымка курящихся благовоний висела в воздухе плотным слоем и щекотала ноздри при каждом вдохе. Колокол отбивал поминальную мессу.       Находясь у алтаря согласно своему статусу чуть ближе, чем другие, Тай не мог видеть лиц собравшейся в храме знати и потому только предполагал, какие эмоции их наполняли. Беспокойство? Замешательство? Злорадство? Эсшайское посольство стояло в восточной части собора и, как и прежде, сохраняло в своём поведении выдержанную беспристрастность. Ложь и нежелание признавать своё поражение. Звон колокола, бьющего в честь погибшей принцессы, был звоном неминуемого упадка их королевства. «Мир» лишь прятал за своей красивой формулировкой факт их беспомощности. Теперь они понимали это сполна.       Смотря на императора, Тай вновь чувствовал себя ребёнком. Рассматривая фигуру своего отца, он понимал, как тому удавалось подчинять себе других. Эльфы, люди, дварфы. Пёстрое полотно разрозненных земель, собраны правлением и силой одного эльфа. Одной династии. Не заслуга удачи, а холодного рассчёта и циничной игры. Не честь и храбрость создают империи — лишь кровь, обман и несокрушимая воля. Тот, кто слаб — не осилит. Храм, окуренный миррой и розмарином, новый мир, созданный на обломках смерти. Император, воспевающий справедливость, что унесла тысячи и тысячи жизней.       Подступая к алтарю после отца, Тай ощущал на себе десятки взглядов с таким же количеством мыслей. Он знал, что их сравнивают, и также знал, что не в его пользу. Для тех, на кого Фоэльх опирался в своём правлении, он был лишь тенью, упавшей от фигуры отца. Мальчишка, неокрепший в своих взглядах и ещё не воспитавший в себе волю. Этому убеждению способствовала сама политика императора, в которой для Тая просто не нашлось места. Любой лояльный короне лорд знал, что наследнику ещё очень далеко до того, чтобы стать достойным правления, и потому: «Да долго живёт император!». Находясь так близко к отцу и видя боковым зрением его профиль, Тай не мог поверить, что у него когда-то получится произнести императору совсем другие слова. Озаряемый у каменного алтаря светом Богов, он и сам всё ещё не был уверен, что хотел бы такого итога.       Излитое из чаши горячее вино на выбитые в алтаре руны довершали ритуал. Принимая из рук жреца свой кубок, Тай повторял действия отца, хоть и необходимость в этом была лишь символичной. Пока вино стекало в круговой жёлоб камня, над которым струился лёгкий пар, он слушал голос фециала, призывающего волю Богов скрепить два народа в их стремлении к миру, но грязно-алый цвет на ритуальном круге виделся ему знаком совсем других последствий. Тысячи жизней. Сколько их будет ещё? Обернувшись назад к рядам знати, он больше не чувствовал на себе взгляды в таком количестве, ведь все обратили своё внимание на императора. Почти все. Лаимир также была в числе тех, кто смотрел только на него, и в её поведении он видел своё отражение. Только чуть более резкое, с большей эмоциональностью. Рядом с ней, в первых рядах стояли те, кому благоволил Фоэльх, те, кто были верны ему. Лаимир, как и сам Тай, понимала, что эти лорды никогда не поддержат его.       Под сводами клубился дым трав, пряча за собой вырезанные в стенах лики Богов. К ним возносились слова и молитвы, но они оставались лишь холодными неприступными изваяниями и не слышали голоса, обращённые к ним. Эльфийские Боги. Кто в них верил на самом деле? — Пред взором Богов, в свете истины и порядка. Сегодня в этом храме мы готовы начать новую историю наших народов! Война, что поглотила нас, истощила наши силы и нашу волю, забрала наших близких и друзей, должна навеки уйти в прошлое. Мы собрались здесь не с тем, чтобы вершить возмездие, не для того, чтобы судить, кто прав. Мы ищем мир.       Короткая пауза. Фоэльх обвёл взглядом всех находящихся в храме, всматриваясь в их глаза. Его устами говорила власть, он весь был её олицетворением. Воля императора — закон, которому должны следовать его подданные. — В наших сердцах, душах. В воле Богов. Народы Эсшая и Ро’од рождены по воле Единых. В нас нет разности, у нас одна вера, одна форма жизни. Отныне же мы ищем единую цель. И я, император Ро’од, первый от своего имени, Фоэльх эя Эйни Лоно Вэд Ваин Фиркаин, призываю вас служить этой цели.       Чистые протокольные формулировки, следование ритуалу. В словах Фоэльха не было никакой конкретики, только одно неизменное намерение заключить с Эсшаем мир. Любой же, кто воспротивится этому решению — выступит против воли правителя.       Золочёная курильница с розмарином находилась ближе всего к Таю, и терпкий запах трав оседал странной тяжестью в его лёгких. Дышать становилось тяжелее с каждым следующим звоном колокола. В звуке голоса императора Таю становилось тесно. — Мы принимаем тех, кто пришёл к нам с миром не как проигравших, а как тех, кто признаёт порядок, который делает сильных сильнее… И который удерживает слабых от ошибки. Те, кто носит мои цвета, знают цену этому порядку, и помнят тот день, когда они присягнули мне в верности. Сегодня пред ликом Богов мы повторяем эту клятву, скрепляя новый союз.       Последний удушающий виток дыма, и свечи начали чадить черным, наполняя пространство запахом гари с воском чуть сильнее. Заметила это только Лаимир. Холодная отрешённость на лице Тая была лишь маской, за стежками которой горела битва пламени и смерти, что гнала по венам жгучий сплав металла. На наковальне эмоций формировались мечи злости. — Да будет их воля укрепить нас в нашем единстве!       «Да здравствует император!» наполнило зал храма, перекрывая эхо колоколов. Эсшайское посольство склонило головы в знак уважения, до их же полного вхождения в подданство империи оставалось всего несколько печатей на бумаге. Переливчатый свет с витражных окон разбивал их фигуры на градации, на лицах всё ещё зыбко играла непримиримость, но её топила тоска принятия с давлеющей над ней неизбежностью. Их сила оставалась в том, чтобы признать поражение. — От сегодняшнего дня и пока будет править моя династия, мы вложим мечи в ножны и станем плечом к плечу ради общего блага.       Такая же возвышенная и красивая ложь, как и воспеваемый императором новый мир. Находящаяся в западной части храма знать поддерживала его с несколько меньшим единодушием, и, вскользь оценив их взглядом, Тай понял, что именно эти лорды смотрели в большей степени на него. Сила удерживает власть. Но также она способна формировать недовольство. И если не уделять ему внимание продолжительное время, то оно может окрепнуть, сплавляясь в новую силу.       Тай знал это по себе. Грубость рождается из непонимания. Жестокость, подобно расплывчатому свету свечи, тянется вслед за желанием доказать. Сила растёт как ядовитые ягоды на скрюченном и заброшенном плюще. И если она уже пустила корни, то рано или поздно увьёт своими грязно-зелёными руками весь императорский замок.       Перед Таем возвышались статуи Богов, и их исполинский размер должен был давить на него весом назидательности, обличая взором пустых глазниц все его мысли и деяния. Так работала вера. Вот только верил ли он в воспетых Богов? Чувствовал ли он их присутствие? Храмы воздвигались не бесплотными духами иных миров, их строили короли, чтобы использовать как инструмент власти. Единая вера на деле не преследовала ничего духовного, только объединение разных народов. Стоящие в боковом нефе представители людской знати также кратко обводили вниманием Тая, и он был уверен, что единство с эсшайскими Богами не вызывало в них ни малейшего отклика. Они шли на войну с Эсшаем охотнее любого другого, а теперь их принуждали принять королевство за равных. Какой у этого мог быть итог?       Дым с ладаном завершал ритуал, теряясь в остроконечных сводах. Вслед за императором присутствующие покидали храм, отправляясь на обязательный после таких служб банкет, и мало кто обращал внимание, как неровно горело пламя в больших бронзовых чашах, стоящих по периметру центрального нефа. Когда зал почти опустел, Тай спустился к одному из треножных котлов, внимательно вглядываясь в беспокойную игру стихии. В вечном огне, который поддерживали жрицы, была особая магия, чистейшая, первородная. Она не угасала ни на секунду, считывая происходящее в пространстве, его вибрации и изменения.       Огонь, как один из четырёх элементов жизни, содержал в себе колоссальную силу, но современные маги всё больше забывали об этом, подчиняя чары ритуалам в обход структуры мира. Очень долгое время, пытаясь понять источник магии в себе, Тай изучал разные работы, исследования и опыты магов, но так и не нашёл в них ответа. Знания о древней силе остались лишь в сказаниях и легендах, которые больше походили на детские сказки, чем на описание чего-то реально существовавшего.       Сила же в Тае жила здесь и сейчас и не была похожа ни на одно учение магических школ. Она тянулась в нём дорогами из угля и раскалённого метала, спутанными бесконечной длинной лиг, проследить же её движение, равно как и добраться до её источника, было невозможно. Она была его единственным спутником с самого детства, и в ней он точно не мог найти светлого милосердия великих Богов. В ней он видел безвариантность, неизбежность. Совершенно неотвратимую смерть. Была она дарована Богами? Чего они хотели, вручая ему эту силу?       Языки пламени замедлялись, скользили перед взглядом принца, очерчивая фигуры и лица, обрывки событий. Его близкие, его недоброжелатели, его самые родные враги. Черты лица той, кто указала ему его путь и заставила его бояться. Не за себя — за неё. За то, что он не сможет её уберечь.

      Тысячи смертей за новую жизнь. Будет ли оно стоить того?

***

      Восточный сад, отведённый для прогулок после полудня, когда солнце светит особенно ярко, сохранял в себе прохладу под тенью платанов и шелковицы. Мощёные тропы петляли по нему лабиринтом, по которому можно было гулять часами, спрятавшись от лишних глаз среди цветов и пения птиц. За увитыми виноградом арками прятались площадки для отдыха с каменными скамьями, небольшими фонтанами и статуями. В них собирались придворные, знатные гости, прибывшие в столицу по приглашению, сейчас же сад был наполнен эсшайской аристократией, которая всё чаще мелькала во дворце после подписания мира и свадьбы императора.       Каждый раз видя их, Лаимир не могла не сравнивать их с тараканами, шныряющими меж каменных стен. Или с крысами, которые уже начали нагло обосновываться в своих норах, готовясь украсть то, что им не принадлежит. Внешне они были уважительными и размеренными, тихими и неконфликтными, но Лаимир, выросшая и воспитанная в окружении лицемеров, знала, что на самом деле находится за их заискивающими взглядами. Она видела их злость и высокомерие, спрятанные за шутками и корявой игрой, ведь актёры из них были отвратительные, и самое значительное было в том, что они не понимали этого.       Наблюдая за происходящим при дворе, Лаимир замечала, что некоторые имперские лорды разделяли её взгляды и вступать в контакт с эсшайцами не стремились. После заключения договора Фоэльх постепенно начал вводить политику сближения аристократии бывших воюющих сторон, формируя лояльность Эсшая, и это нравилось далеко не всем. Сначала открыто против воли императора никто выступать не осмелился, но и вступать в экономические отношения с королевством не спешили. Уравнивание налогов без негодования приняли самые приближенные к императору дома, ведь на то у них были свои привилегии, остальные же ограничились нейтралитетом, который, как оказалось, был лишь затишьем перед бурей.       Через время на востоке империи начались беспорядки.       Будучи не вовлечённой в политику, Лаимир вообще не должна была задаваться вопросами о том, что происходит в стране. Участь принцессы — это быть безропотным инструментом последней, подчиняясь воле правителя и следуя каждому его указанию. Её роль — клейкое вещество для скрепления, которое нанесут там, где будет выгодно короне. Предрешенное будущее и ни малейшей возможности его изменить. Дорога, которая теперь могла привести её к гибели. — Ах, Ваше Высочество, принц Миарлас так красив собой! Вы будете прекрасно смотреться вместе! — И спустя время станете достойной королевой Эсшая. — Отчего же вы так грустны?       Было ли это квохтание одной или нескольких — Лаимир давно перестала воспринимать голоса своих фрейлин как что-то раздельное. Не видя их лиц, она представляла их трехголовым чудищем, которое ходило за ней по пятам и везде доставало её своим присутствием. Без разницы, что они говорили, что делали — их источник, их тело были едины с самой волей императора, и иногда казалось, что шеи их голов тянутся прямиком от её отца. Ужасно. Интересно, существует ли что-то подобное этому монстру в природе? Мерзкие трехголовые личинки? Змеи? Когда-то в детстве Лаимир рисовала карикатуры на каждого, кто входил в её окружение, и уже тогда пришла к пониманию, что все они — это безвольные черви, которых держит на своей привязи император. Ведь принцесса должна воспитываться правильно с правильными мыслями в голове. Должна преданно служить интересам империи. Карикатуры пришлось сжечь. — Леди Аирив, вы, как всегда, отвратительно разбираетесь в моих эмоциях. Прямо сейчас я вспоминала слова баллады, которую пел нам наш придворный шут, и именно мою сосредоточенность вы приняли за грусть. — Прошу простить, это моя вина. Однако вы и в правду сегодня не так веселы, как обычно. — Что же мне делать, если мне с вами скучно? Ваш бубнёж никак не развлекает, а только вызывает головную боль. В последнее время вы стали совершенно не интересной компанией. Все ваши разговоры только о замужестве.       Всё так же не смотря на фрейлин, Лаимир обратила внимание на пышный куст роз и протянула к нему руку. Алый бутон содрогнулся в её ладони, роняя свои лепестки вниз и именно так играясь с её мыслями. Взгляд тёмных вод, беспокойство редких встреч. Тихая надежда на лучшее будущее, которое им не благоволило. Он знал, как сильно она любила именно красные розы. — Никак не можете дождаться собственной свадьбы с моим братом?       Это получилось сказать с доброй иронией. Сказать и в который раз утаить, какие на самом деле эмоции в ней вызывал этот факт. — Грезите о первой брачной ночи?       Приторность её улыбки можно было сцеживать как яблочный сок. Мякоть оставалась на дне. Его поцелуи, его прикосновения. Его дыхание рядом с ней. Позволить кому-то ощутить подобное? Лаимир обязательно потом будет просить у Тая прощение, но ни одна его будущая супруга не проживёт и месяца после свадьбы. Во всяком случае, она точно не останется в полном здравии. — Молчите? И потом удивляетесь, почему мне скучно?       Лаимир всплеснула руками, вновь отворачиваясь от фрейлин, и продолжила движение по тропинке в глубь сада, минуя пылающего яркой бирюзой павлина. — Ах, леди Аирив, раньше вы мне казались более открытой. Вот я, например, думаю о своей первой ночи с принцем Эсшая. Не могу знать, какой из него любовник, но, как вы верно заметили — он хорош собой.       Чуть развернув голову в сторону девушек, она произнесла следующее с азартом, сглатывая горечь липкого отвращения в себе. — И надеюсь, что хорош во всех частях тела. — Ваше Высочество, можно ли? — Леди Элианор, с каких пор вы стали такой ханжой? Не вы ли несколько месяцев назад рассказывали мне о вашем интереснейшем свидании с несколькими мужчинами за центральной частью города? Теперь эти разговоры стали неуместными?       Упомянутая леди ей не ответила, лишь стыдливо опустила голову. Впрочем, Лаимир не была уверена, что именно Элианор рассказывала ей эту историю, но и какая разница, если это, в любом случае, говорила всё та же трехголовая змея? Были у них опусы и помасштабней. — Или, быть может, вы, леди Эстель? Вы ведь были фавориткой моего брата? Не хотите поделиться подробностями ваших совместных вечеров с леди Арив?       За тонкой улыбкой девушки была одна невинность и смущение. Лаимир даже было немного жаль эту влюбленную дуру, которая думала, что всё это было всерьёз. — Мы не были близки, Ваше Высочество. — Как жаль, нам даже нечего обсудить! — У Его Высочества принца Тая был ко мне лишь дружеский интерес. — Зачем же тогда делать фавориткой? Моего братца совсем не разобрать…       Конечно, Лаимир знала, зачем. Как и знала причину особого интереса своего брата к представительнице людского знатного рода Вальдвейн. Тай умел быть обходительным и влюблять в себя девушек, когда ему это было нужно. И ни одна не могла устоять перед ним. Остановившись возле уложенного каменным мозаичным рисунком пруда, Лаимир посмотрела на Эстель оценивающе. Возможно, трехголовый монстр уже лишь двухголовый. Возможно, эта леди теперь сама избавится от Аирив. Идея заставить их сожрать друг друга показалась принцессе невероятно увлекательной. Будет ли это актом самоедения, беря во внимание их особый случай? На лице принцессы расцвело почти неподдельное веселье. — Леди Элианор, а вы были близки с моим братом?       Названная растерянно моргнула, очевидно, не поспевая за ходом беседы и за настроением Лаимир. Чуть выпрямившись в плечах, она посмотрела на других девушек и сделала свою главную ошибку. Она солгала. — Нет, Ваше Высочество. — Странно… до меня доходили несколько иные слухи…       Задумчиво покрутив золотой медальон с гербом дома на груди, принцесса изобразила полнейшую озадаченность и после разочарованно качнула головой. — Вот ведь, никому нельзя верить! Используют репутацию порядочных леди как им вздумается…       Не дожидаясь ответной реакции, она вновь отвернулась к пруду. На разноцветной кладке, у самого края, лежали скульптуры двух крылатых львов, из пасти которых в дождливую погоду стекала вода, а в их лапах были зажаты два больших рубиновых шара. В лучах солнца от драгоценных камней на тёмную гладь падали красные блики, растекаясь по ней словно кровь, и на мгновение Лаимир показалось, что и весь пруд был наполнен ею. — А вы, леди Аирив, должны пообещать мне оберегать моего братца. Кому как не благоверной супруге заботиться о нём. — Конечно, Ваше Высочество.       Она точно её отравит. Лаимир слышала о таких снадобьях, которые убивают постепенно, лишая тело сил. Если милейшая леди Эстель не доберётся до неё раньше, принцесса сама обеспечит этой выскочке Нанталей прекрасное будущее. Как и всему этому роду — об этом позаботится не только она одна. Этот полоз, обвивший весь императорский дворец, должен быть уничтожен полностью и сожжён в огне…       Но что же ожидает их потом? — Леди Аирив, я бы хотела, чтобы на нашу сегодняшнюю вечернюю прогулку вы пригласили Её Величество Веллору. Для нас готовится прекрасный водевиль с музыкой наших бардов. Коль скоро вы также станете частью нашей семьи, вам стоит укреплять отношения с императрицей. — Благодарю, Ваше Высочество. Я последую вашему совету.       Улыбнувшись девушке, принцесса вновь погрузилась в раздумья. Быть может, бывшую эя Эменлия будет ожидать менее плачевная участь, чем дом Нанталей. — Ваше Высочество, погода начинает портиться. Не угодно ли вам будет вернуться во дворец?       Чуть кивнув в знак согласия и обронив сухое «ступайте», Лаимир ещё с несколько минут вглядывалась в чёрный омут своих мыслей, в который один за одним падали тяжёлые кровавые сгустки тревоги. Пока напряжение в империи не уляжется, у них есть время. Пока у Тая не появится наследник, у них есть время. Пока восточные земли смотрят на столицу со злобой — у них есть время. Тай её не оставит, не имеет права.

      Чья же это кровь, Ваше Высочество? Чья?

***

      Зал совета был выдержан в приглушённых тонах и почти что лишён чрезмерного убранства. Тёмно-зелёные стены с бронзой растительного узора, герб империи прямо напротив входа, большие гобелены вдоль одной из стен. На длинном столе из тёмного дерева стояли массивные подсвечники, залитые застывшим воском, по его периметру — кресла с резными спинками и золочёными подлокотниками. За чугунными изогнутыми прутьями в камине горели дрова, и отблеск пламени оранжевым заревом дрожал на лицах присутствующих. Во главе стола сидел император.       Присутствие Тая на заседаниях совета было обязательным, хоть он никогда и не принимал в них формального участия. Фоэльх вводил его в процесс управления страной ровно настолько, чтобы иметь возможность поручить ему выполнение мелких задач и, таким образом, обучать его тонкостям правления. Так было и тогда, когда Тай только вошёл в юношеский возраст, так и оставалось на протяжении многих лет. Обучение наследного принца затянулось, а среди пересудов приближённых к императору и к политике за принцем закрепилось определение «ненадёжный». Со временем оно получило более негативный окрас.       Когда Фоэльх понял, что произвести на свет нового наследника он не сможет, он постепенно начал менять сформированный в глазах знати образ Тая с «совсем бесполезного» на «подающий надежды», и стал задействовать сына в политике чуть больше. Однако далеко эти подвижки не пошли, и польза принца для империи остановилась на том, как выгоднее его женить, чтобы заключить союз с богатыми родами.       Преодолеть свою неприязнь к сыну Фоэльх не смог даже под давлением обстоятельств и по прежнему держал его на отдалении.       Иногда Тай обдумывал, могло ли у них всё сложиться иначе? Иногда, видя в глазах отца одобрение его действиям, Тай чувствовал надежду, что, возможно через годы, ещё через какое-то время, тот сможет принять своего сына как равного. За эту же надежду он испытывал к себе отвращение, когда сталкивался с равнодушием в том же взгляде. Его император — его отец, его отец — это его император. Тай ненавидел себя за то сломанное и уязвленное в себе, которое продолжало видеть в образе Фоэльха тень родителя, а не только олицетворение титула. — Лорд Равенгор?       Его голос размеренный и подавляющий. В нём всегда говорила власть. То, как её можно представить. — Да, Ваше Величество? — От кого вы получали сведения о том, что беспорядки на востоке были подавлены? — Из дома Варгрейвов, Ваше Величество. Лорд Лорианор лично руководил организацией местного ополчения, отряд набирался из его людей. — И что же?       Фоэльх отложил на стол полученное в этот день письмо, в котором сообщалось, что то самое ополчение не то что не смогло потушить пожар зарождающегося бунта, оно едва ли потеснило бунтовщиков. — Как так получилось, что через неделю, как были приняты меры, небольшие стычки рыцарей переросли в открытый мятеж мелких лордов против своего сюзерена? Это лорд Лорианор называет «подавлением недовольств»? — Очевидно… он недооценил степень угрозы и выделил слишком мало людей…       Фоэльх смотрел на лорда беспристрастно, на его лице не было ни одной полноценной эмоции, лишь грубость бескомпромиссности. И именно это не предвещало ничего хорошего. Тишина его молчания давила запахом золы из камина и шума ветра за окном, бьющего по каменным стенам замка. На губах императора пролегла жёсткая усмешка. — Неужели?       Его взгляд опустился на уже составленное ответное письмо, на котором не хватало лишь его подписи и печати. Опустив перо в чернила, он начал выводить внизу бумаги инициалы великого императора. — Недооценил серьезность нависшей над ним угрозы? Или же знал последствия своего промедления?       Печать с тремя соединёнными стрелами продавила нагретый сургуч, и, всё так же не обращая внимания на советника, Фоэльх передал письмо канцлеру. — Цену своего промедления лорд Лорианор должен был понимать. Его судьба, равно как и судьба его дома будет решена в столице. Мятежи же будут подавлены регулярной армией империи.       Широкий росчерк чернил, ещё одна печать на новом указе. Принятое решение было новым этапом разворачивающихся событий и значило очень многое для государства. — После этого восточные земли будут объединены под управлением одного наместника. Лорды, которые не смогли удержать свою землю, будут лишены титулов. Те, кто оказал какую-либо поддержку мятежу — казнены. — Ваше Величество, это вмешательство унесёт жизни многих подданных короны… — Изменников, вы хотели сказать, лорд. Они восстали против своего сюзерена и нарушили клятву. Они нарушили клятву, данную императору. За это одно наказание — смерть. Быть может, вам уже не место за этим столом, раз вы не понимаете этих вещей?       Вручив несколько свитков военачальнику, Фоэльх отложил перо к письменному набору и обвёл взглядом состав совета. На несколько секунд он остановился на Тае, сидящем в самом конце стола, и, заметив это, принц обратил внимание на отца целиком. — Восточные земли всегда отличались вольностью, и, если мы не предпримем меры, рано или поздно они отделятся от империи. Потому сейчас не время искать компромисс.       В глазах императора отразилось нервное пламя свечи, и, оценив вычерченное падением света лицо Фоэльха чуть дольше, Тай ощутил это. Сжигающее изнутри, режущее по тонким артериям и заливающее их раскалённым металлом чувство.Тревога. — Какие территории охвачены мятежом? — Замок Блэкхолд и примыкающий к нему город, Ваше Величество. Крепость Аиддхолл держит осаду, но им не хватает людей…       Пока Тай слушал разговор отца с военным советником, в нём укреплялось понимание. Оно зрело долго, росло из посаженных семян муштрования, наказаний, детских слёз и желания доказать. Она расцвело белыми бутонами и налилось красными плодами попыток быть преданным императору, быть полезным. Оно сгнило в ледяных снегах презрения и разочарования отцовского невнимания. Перегной насытил почву, сделал её плодородной, но на ней взошли совсем другие побеги. Тревога спустилась ниже по сердцу, ухнула к краю грудной клетки и разлилась там глянцевым озером неизбежности. В ровности его поверхности Тай видел своё отражение.       Разговор потянулся дальше, о казне, о налогах, о ремесленных гильдиях. Слова плавились с воском свечей в бронзовых канделябрах, огонь бросал неровный свет на стены, на огромные старинные гобелены. На одном, сотканном в охристых тонах и расшитом золотом, изображён первый из рода, Кровь гордых клинков, его торжественная коронация в храме. Венец правителя блистал в свете Богов, пред ним склонялись эльфы, принимая их волю. Величие и право, закон и власть. Они горели в огне светозарном. Другой гобелен темнее, на нём битва, знамёна, поднятые над дымом, и алый росчерк зари, в которой рождалась победа. Тай знал, что исторически она стала началом затяжной войны, и триумф её звенел в мечах и криках боли последующие полвека.       На третьем гобелене синие вспышки в размашистых, ломанных линиях. Травяная краска в этих нитях держалась плохо, и от выцветания её регулярно спасали магией, но даже так она не передавала ту разрушительную энергию молний, что хранили в себе драконы. Эти величественные существа. Они стали силой империи, подчинившей почти все народы.       Четвёртый гобелен иллюстрировал сцену присяги: лорды, что преклонили колено перед троном, их руки на клинках. Омаж, принесённый императору, скреплял мир и порядок, установившийся совсем ненадолго, ведь новая война грянула уже в узах семьи, меж внуками изображённого на гобелене эльфа. Результаты этой усобицы Фоэльх, отчего-то, не стал увековечивать в ткани. Наверное, не самая лучшая страница истории. Настенную роспись в малом зале демонтировали месяц назад, оставив пока зияющую пустоту как место для нового.       Что же им станет?       Даже не смотря на отца, Тай видел его лик перед глазами сознания с мельчайшей ясностью. Он помнил его черты наизусть, знал, как менялась его мимика, ловил её отголоски в настенных зеркалах так же, как видел себя теперь в блестящем отражении лака на столе совета. Что значит, ненавидеть отца и ненавидеть себя за сходство с ним? Как установить, как нащупать эту тонкую грань, спрятанную на порах кожи, чтобы отделить её от себя? Она в сосудах, в крови. Можно ли слить её, навсегда отрезать вместе с мышцами тела? — Тай?       Можно ли взглянуть на Фоэльха и больше никогда не увидеть в нём отца? Возможно ли перестать чувствовать боль за то, что он никогда и не был им по-настоящему? Ненавидеть. Ненавидеть. Ненавидеть. Чувствовать, как по глади эмоций за грудиной идёт рябь совсем другого желания — ощутить отцовскую любовь.       Себя. Себя ненавидеть. — Да, мой император.       Совет расходился, и за столом оставались только они. Свечи догорали, камин всё меньше давал тепло в искрящихся пунцовых углях, разговор оттого не должен быть долгими, впрочем, как и всегда. Внимание Фоэльха было направлено не на принца, а всецело на свитки, которые он раскрывал один за одним, сверяя в них какие-то цифры. Верно, последняя тема совещания была о доходах. Тай ожидал, наблюдая. Выдыхал и проверял чувство тревоги внутри. Вдох — тихо. Круги на воде ушли к берегу, и вместо них осталась только расчётливость. — Ты разочаровываешь меня в последнее время. Твой праздный образ жизни.       Движение пера, короткие записи. Взгляд Фоэльха сновал меж бумаг, и говорил он как бы между делом. Поднятый же вопрос был предугадан Таем ещё как только отец указал ему остаться, и пока всё шло ровно так, как должно. — Девушки, актёры, паяцы. Такое поведение не красит и обычного лорда, что уж говорить о приемлемости подобного для принца. У тебя всегда была склонность… к особенным интересам. Но нынешнее положение вещей меня не устраивает. — Я всегда готов выполнить любое твоё поручение, мой император. Сейчас же мой досуг пуст, потому я и заполняю его чем приходится.       Оценив тон наследника, Фоэльх всё же взглянул на него, и на его губах появилась привычная Таю усмешка. — Надеюсь, за этими словами всё же не было сарказма. Тебе никогда не шла двусмысленность. — Я говорю совершенно серьезно, отец. В последнее время мне просто скучно. — Что же. Это время подходит к концу.       Закончив вести записи, Фоэльх отложил свитки и пергаменты в сторону и подставил к себе узорчатый кубок. В него полилось красное сухое вино — единственное, что он пил. Оценивая вкус или, возможно, о чём-то думая, он помедлил, вглядываясь в тлеющие поленья в камине. — После свадьбы с леди Аирив ты, вместе с супругой, отправишься в наш родовой замок. — Боюсь… не на это рассчитывал дом Нанталей. — Можешь не переживать, пока их устроит королевский домен, после же ваш сын продолжит императорский род. Это уже согласовано.       Помедлив, Фоэльх сделал ещё один глоток вина, и Тай вновь увидел на его лице ту назидательно-поучающую маску, которую он ненавидел с самого детства. Прошло столько времени, а это выражение не поменялось ни в одной мимической складке кожи. — Прежде чем взойти на престол, тебе необходимо ещё очень многому научиться, и управление замком, его землями, бесспорно пойдёт тебе на пользу.       После стольких лет Таю было забавно вновь слушать эту ложь и видеть в глазах императора всё то же разочарование. Ему было интересно, убедил ли Фоэльх себя в своей правоте, уверовал ли он сам в ту «правду», на которой он взрастил своего сына? Действительно ли он верил в то, что Тай неспособен управлять государством и требует постоянного контроля? Или же вся эта «истина» ощущалась для него той же гранью, стеной, которую он поставил между ними и с которой постоянно слетала краска? Лущилась, трескалась, шла бороздами, через которые всё равно проступало их родство. Кракелюр на багряной скульптуре их тел. — Я мог бы принести пользу в подавлении бунтов на востоке… — Нет. Ты слаб и до сих пор не смыслишь в военном деле. Я не стану так рисковать.       И всё, что в них есть — ненависть. Как сухое красное в чашах из чистого золота. — Но как же мне научиться, мой император, если ты не допускаешь меня к битвам? Сидя в замке, я точно не смогу освоить это ремесло. — Я вижу, ты уже забыл свою первую проигранную битву? — Я был юн и неопытен… — Ты и сейчас не особо поумнел!       Кубок опустился на стол с излишней для того грубостью. Острый взгляд Фоэльха блеснул в свете огня, заставив Тая замолчать, но уже через несколько секунд император вернул себе привычное самообладание и вновь смотрел на сына с той же назидательностью. — Меж тем ситуация на востоке не тренировочный лагерь. Там нет места неуверенности и ошибкам. Мятеж нужно пресечь быстро и окончательно, не тратя на это лишние ресурсы… Твоё же место сейчас в Ваингарде. — А если я не хочу? — Тогда ты подумаешь ещё раз. Подумаешь и вспомнишь, что твои желания неуместны в вопросах, касающихся империи.       Он усмехнулся разочарованно, допивая вино. Следующие же его слова Тай знал наизусть. — Ты не унаследовал от меня ровным счётом ничего. Ни одного качества, ни одного устремления. Только второе имя… — Зато стал очень похож на неё. Верно?       Пламя всколыхнулось на мгновение. Тай видел в глазах отца себя и знал, что это у них обоюдно. И неприятно было каждому из них — как смотреть на ослепляющий свет солнца, выйдя из полной темноты. — Тяжело, должно быть… Каждый день видеть во мне её черты и понимать, ценой какой жертвы я жив.       Наверное, это было лишним. Наверное, Тай и сам не понимал, зачем он сказал это. Увидев во взгляде императора ту же пустоту, он пожалел. Понимая её причину, он также ощутил её в себе. Поставив кубок на стол, Фоэльх встал со своего места, больше не смотря на сына и игнорируя его присутствие. Уже в удаляющихся шагах Тай услышал простое и абсолютно бесполезное для того, чтобы можно было хоть что-то изменить. — Не делай её напрасной.

      Кто вы и зачем пришли к этим вратам?

***

      Садовая тропа из белого камня тянулась вдоль стен дворцового комплекса, утопала в насаждениях увядающей к осени зелени, скрывалась за широкоплечими дубами и выныривала из-под их сени возле каменных построек, дальних флигелей замка. Недоступная для гостей, почти забытая обитателями дворца часть подворья была картой истории того, как возводился и рос неприступный императорский донжон. Его первые стены и укрепления, его жизнь, пульсирующая в узких залах, от которых теперь остались лишь галереи, что когда-то его окружали. Этот сад был самым неприхотливым в уходе, и всё его ландшафтное обустройство сводилось к обыденным нуждам. Тот же замковый двор, только выхолощенный титулатурой имперских правителей. Ни конюшней, ни садовых пристроек — всё это было вынесено за пределы. Тут же осталась лишь память.       Пожухлые листья облетали к ногам как дни, уходящие в прошлое. Настоящее обнажалось в серых ветвях, стремящихся ввысь, но ограничивающихся в неизвестности. Их встречало ожидание, тишина. Терпение становилось их спутником. Ступая по протёртой временем тропе, Тай ждал так же, как и природа, сохраняя силы и непреклонность для будущего. Для того, что расцвет новой зеленью в начале весны. Но, в отличие от природы, в его распоряжении не было предрешенной закономерности, которая гарантировала бы ему новое начало. Его жизнь, сделав шаг в вечность смерти, могла остаться там навсегда. Отступать же уже было поздно. — Ваше Высочество, мои песни при дворе ценятся уже не так высоко, вы знаете. К сожалению, местная знать теперь редко уделяет мне внимание.       Разодетый в пёстрые ткани, носящий с собой карнавальные маски и всегда прячущий несколько фокусов в рукаве, столичный шут был частым гостем во дворце. Его звали на празднества и пиры, приглашали на частные встречи, чтобы скрасить досуг, и ценили не только за представления, в которых тот, без сомнений, был мастер, но и за его отменное чувство юмора. Однако, как ночь сменяла день, месяца исчезали в дождливых сутках, а государство замерло в тревоге беспрерывных боёв на востоке, лицедейство всё меньше привлекало эльфов и людей, находящихся в Шаинвэде. Всё шло вперёд, текло беспрерывным потоком полноводной реки. — Быть может, мои басни стали слишком грубы и откровенны, их резкий тон отталкивает слушателей? Здешние эльфы чрезмерно привыкли к старому порядку… — Мой милый Шико, некоторые твои баллады годятся только для трактиров, чему же ты удивляешься? Твои слова грубы и провокационны, и далеко не каждый готов к воспеванию абсолютно всех красок жизни. — Вы правы, Ваше Высочество. Нравы и ещё раз нравы. Для столицы мне всё же следует подобрать другой репертуар.       Свернув за древним вязом, который помнил события нескольких эпох, они вышли на тропу, ведущую к старой части замка. Когда-то тут возводились первые укрепления и башни, с них развивалось дворцовое строительство. Обводя взглядом потемневший кирпич кладки, шут выдохнул со скорбью. — Лишь на востоке мои тексты принимали славно… Кто же знал, что всё так обернётся?! — Дурной народ. Ты видишь, что с ними стало. Грубость ожесточила их сердца, и я не вижу нужды уподобляться им. Иной порядок стоит за этим. — Ах, как хорошо, что мой театр успел покинуть эти земли до всего этого безобразия! Да славится наш император и его воля! Эти эльфы и люди не достойны его высокого звания. — Где же теперь ты даёшь представления, мой друг? Могу лишь вообразить, как нынешнее положение ударило по тебе и труппе… — Всё так, увы… Только вашей милостью, Ваше Высочество, я и свожу концы с концами.       Пред ними выросла беседка и примыкающий к ней старый колодец, который давно стал лишь украшением двора. Кажется, несколько десятилетий назад Фоэльх хотел его снести, но Лаимир, неведомо какими ухищрениями, уговорила его оставить. Отчего-то она очень любила этот маленький клочок земли, забытый на стыке двух фасадных стен в глубине этого сада. Кажется, в детстве Тай иногда играл с ней здесь.       Опершись руками о каменный борт колодца, шут с любопытством заглянул в чернеющее око бывшего источника воды и, усмехнувшись, забросил туда подобранный с тропинки камешек. — В Ардзанге, правда, нас встретили не так уж плохо. Трижды звали нас на бис и, могу сказать, недурно заплатили. Некоторые дома там ценят искусство без прикрас и приняли нас весьма радушно.       Прислушиваясь к колодцу, он ждал, когда камень достигнет его дна, однако соответствующего звука удара так и не последовало. Покачав головой в удивлении, он задорно взглянул на принца и предложил ему бросить увесистый круглый колокольчик. — Так точно будет слышно…       И добавлял как бы невзначай. — Вольные эльфы. Мне нравится их темперамент.       Золотой металл преломился в свете, играя бликами. Покрутив колокольчик, отмечая грань скрутки двойного дна, Тай улыбнулся шуту. — И девушки, могу предположить? — Не только, Ваше Высочество, не только.       Принц протянул руку над колодцем, однако блеска в падении не последовало. Меж круглых стен так и осталась тишина. Через минуту они продолжили прогулку. — И что же ты теперь? Отправишься на север? — Нет, мой принц. Там общество не самое удачное. Я слышал от своих друзей, как в одном из городов их выпроводили с розгами. Нарваться на подобное у меня нет ни малейшего желания…       Взглянув на покрытое снующими тучами небо, шут вдохнул разгоняемый прохладным ветром воздух и кивнул в утверждении. Пустые бубенчики на его широкополой шляпе качнулись с лёгким стуком. — На Юг. Нас там ждут. Пригласили лично, и я не стану отказываться. — Что же, в добрый путь. — Но прежде, с вашего дозволения, я хотел бы дать небольшое представление для Её Высочества принцессы Лаимир. С востока я привёз прекрасные инструменты, и их звучание могло бы ей прийтись по вкусу. — Этим ты очень меня обяжешь, твои расходы я оплачу. В последнее время Лаимир сложно угодить, надеюсь, твоя компания и музыка сможет развлечь её. — Ах свадьба! Принцесса, должно быть, в таком предвкушении и нервничает! Как бы я хотел отправиться в Эсшай вместе с ней, чтобы на этом знаменательном событии играла хорошая музыка! Как вы думаете, Ваше Высочество, это возможно? — Спроси её. Я думаю, она не откажет.       Заметно повеселев, шут прихлопнул в ладоши и, очевидно, уже начал сооружать в своей голове программу будущего действа. — Решено! Я возьму с собой лучших актёров, факиров… конечно, всех, учитывая долгий путь, привезти не получится, однако это будет сделано на высшем уровне! Костюмы, декорации, инструменты… Ох! Всё требует внимания! А времени так мало… Прошу меня простить, Ваше Высочество, но я покину вас, чтобы приступить к приготовлениям немедля! — Конечно, друг мой. Спрошу с тебя за качество. — И вечером концерт! Не забудьте. — До скорого.       Дождавшись, когда цветастый атлас камзола удаляющегося окончательно потеряется меж деревьями, Тай развернулся в сторону тёмно-песочной постройки с острыми шпилями и вытянутыми окнами, в которых на свету переливались кусочки витража. Когда-то к ней примыкало левое крыло донжона, теперь же она осталась отделена от общего комплекса, и в ней находился один из входов в обширные подземелья. Они тянулись под большей частью замка, и некоторые ходы выводили за пределы города. Будучи ещё ребёнком, Тай выучил их все и знал, что по ним можно дойти почти до любой части дворца, хотя некоторые из них были закрыты. Собираясь уже покинуть сад, принц вдруг заметил за окнами постройки, меж каменными вензелями, какое-то движение. Когда же в арочном проёме мелькнул подол знакомого красного платья, он покачал головой, посмеиваясь над собой же.       Его сестра умела выставлять его глупцом, как никто другой.       Дойдя до здания, он намеренно свернул к его второму входу, чтобы обойти Лаимир с другой стороны, и оказавшись позади неё, смотрящей совсем в другом направлении, Тай не знал, как поступить. Отчитывать, злиться? Или смиренно улыбаться её упёртости? У него были серьезные сомнения касаемо того, что хоть что-то из этого могло заставить Лаимир поступать иначе и не искать себе неприятности. Иначе бы она уже держалась от подземелий подальше и не пыталась бы так пристально следить за его передвижениями. Легко прикоснувшись к её плечу и ловя неподдельный испуг в её глазах, он в который раз убеждался в полной бесполезности любых наставлений в отношении своей сестры. — Напугал!       Недовольно морщась, она, словно стряхивая пыль, прошлась рукой по тому месту, где была ладонь Тая, и посмотрела на него так, будто он только что совершил самое большое преступление, которое только можно было представить. Она часто удостаивала его таким взглядом с самого детства, и Тай мог поклясться, что выражение её лица не изменилось за это время ни на один полутон. Склонив голову набок, он оглядывал её со всем возможным осуждением, которое только смог в себе найти. — Что ты тут делаешь? — А что, у меня должна быть причина гулять в нашем саду?       Хмыкнув, Лаимир смерила его надменностью на дне своих зелёных глаз и, показательно отвернувшись, обошла его стороной, уходя вглубь коридора. Делала же она это слишком медлительно, чтобы была возможность подумать, что она и вправду не рассчитывала на то, что он последует вслед за ней. — Я должна перед тобой отчитываться за каждое действие? Не слишком ли много чести? — Что ты тут делаешь?       Повторяя раздельно, акцентно расставляя паузы, он не отставал за её шагом, чтобы поравняться с ней. И, как ни крути, злость в нём безбожно проигрывала, уступая место другому, напоминающему, что Лаимир давно освоила мастерство пользоваться им. И прибегала она к этому всё чаще. — Братец, не будь попугаем, я и с первого раза поняла твой вопрос. Что-то другое ты от меня всё равно не услышишь.       Стены вытянутой галереи постепенно становились уже, и в нескольких шагах дальше от идущих начинали загибаться полукругом. За поворотом открывался винтовой спуск в подземелья, тянущий темнотой и сыростью. Остановившись, чтобы зажечь находящийся здесь постоянно фонарь, Тай принял правила этой игры, начав спуск по ступеням. — Хорошо. Тогда, зачем ты это делаешь? Неужели не понимаешь, что можешь привлечь этим ненужное внимание? — Ну куда уж мне… Только ты у нас всё понимаешь. Моё дело — это покорно ждать твоих указаний. — Лаимир…       Качнув головой в неодобрении, Тай приготовился к тому, чтобы всё же читать ей наставления, однако Лаимир оборвала это намерение. — Не надо, братец. Всё так. Пока меня продают как кобылу в Эсшай, ты собираешь эльфов, людей, строишь планы. И знаешь, что я вижу?       Она обернулась на полпути, заставив Тая замереть, и падающий от фонаря перечёркнутый сплетёнными ромбами свет выхватил из темноты на её лице грусть и обиду. — Что в этих планах мне нет места рядом с тобой. — Ты так считаешь? — Хотела бы иначе. Но увы…       Они оказались в круглом зале, из которого чёрными глазами в стенах шли ответвления на несколько направлений, в середине же его находился старый алтарный камень, на который падал свет из отверстия сверху. К нему конусом тянулась каменная кладка стен ровно настолько, сколько затребовал спуск в подземелье, и всё это помещение напоминало очень большой колодец. Когда-то это было сакральным местом магов, совершавших здесь свои ритуалы, теперь же о нём помнили лишь несколько обитателей замка.       Лаимир подошла к камню, который был ей выше пояса, и, опустив на него руки, подняла голову к струящемуся на неё свету. Тай видел безмолвие тревоги на её лице, в собранности её тела, в беспокойстве пальцев, которыми она повторяла начертания ритуального круга. Тревога играла в ней, как струны клавесина, и мелодия эта была знакома принцу в каждой ноте. Она была у них общей, родственной, как и всё остальное.       И всё тянулось ввысь, тёмными ветвями неизвестности. — Я видела тут странную птицу. Мне она не понравилась. У неё были большие крылья, чёрные, и вся она — как дым от пожара.       Несколько минут Лаимир вглядывалась в белый круг света, будто пытаясь разглядеть в нём то, о чём говорила, но после выдохнула, закрыв глаза в тихом раздражении. — Морок, должно быть…       Она помотала головой, будто прогоняя то самое видение из памяти, и опустила взгляд к рукам, лежащим на неровных магических рунах. В пространстве от них всё ещё чувствовался колдовской заряд, и с присутствием их двоих в этом зале Таю казалось, что он будто бы увеличивался. Приблизившись к Лаимир, он осторожно прикоснулся к её предплечью, провёл ладонью выше, огибая полукругом. Обхватил её талию, притягивая к себе. Зарываясь в её волосах, вдыхая её запах и прячась в нём, он хотел спрятать и её также, от всего мира и от их судьбы, которая не оставляла им шансов. Он хотел бы родиться с ней простыми эльфами или даже людьми, прожить одну, пусть и короткую, жизнь рядом. Вместе. Так много возможностей, так много часов, складывающихся в дни, так много лет, которые мог бы прожить смертный человек. Ему хватило бы и этого, если бы он смог разделить их вместе с ней. Без бремени королевской крови. Как жаль, что этого не выбирают.       Как бы они ни старались, их судьба, выбравшая их от рождения, всё равно нагоняла их. Дышала в спину и тянула в водоворот войны. Остановить её... Они могли бы остановить её? — Мне страшно, Тай. Не за себя… Мне страшно, что я больше тебя не увижу…       Слова, срывающиеся в темноту, что окружила их со всех сторон. И изнутри. Возможно ли остановить то, чему вы сами стали источником?.. — Не высоко же ты меня оцениваешь.       На эту усмешку Лаимир развернулась в его руках, обхватывая его лицо своими, и смотрела требовательно, испытывающе. Смотрела горящей злостью и любовью. Тянула своим вниманием из него всё, что он хотел бы скрыть. — Ты всё решил. И что же будет? Останешься здесь сам, пока я буду рожать в Эсшае златоволосых ублюдков? И что я смогу сделать там?! — Так надо.       Ладони неосознанно сжались крепче, выбивая из Лаимир лёгкую дрожь. Реакция на слова ли? Необходимость чувствовать её сильнее? Страх всё же когда-то потерять? И всё то же неоспоримое — невозможность делать иначе. — Ты нужна мне там. Со всем своим очарованием и умением играть на публику. Ты нужна мне в Эсшае. И ты знаешь, кого ты должна очаровать в первую очередь.       Уголок её фальшивой улыбки дёрнулся в презрении, а глаза полыхнули ядовитым отваром. Приблизившись к лицу Тая, она прошептала прямо в его губы. — Мерзко.       Дрожь струн их эмоций тянула их дальше, сталкивая дыханием, влажностью поцелуя. Жадность и тщетность того, чтобы её удовлетворить. Почти болезненно, почти страшно. До тремора в руках и инстинктивной потребности быть ближе. Реагируя на его прикосновения вдоль позвоночника, на то, как он вжимал её в своё тело, Лаимир выгибалась, податливо льнула под каждое касание, хаотично скользя губами по его щекам, лбу. Путаясь в его волосах. Срывалась на полустон, чувствуя его губы на своей шее. Несколько медленных поцелуев, от которых горела кожа. Учащённый ритм сердца и тонкая нить от него вниз, рвущаяся на интимном столкновении тел. Ненасытно. Сжимая бархат платья на её бедре, Тай приподнял её, усаживая на алтарь. — И ты готов ему меня отдать…       Всё то же с его губ, с беспорядочного дыхания, всё то же самое в глазах, смотрящих теперь так пыльно. В них не было непонимания, не было протеста или желания уйти. Лишь ревность. Жажда обладать. Присвоить до последнего вздоха. Она всё ещё не осознавала, что уже уничтожила весь мир в душе Тая, оставив там только себя. Обхватывая её подбородок, он разрывал чувственность болезненным укусом, вслушиваясь в её голос и утопая в кипяточном жаре её кожи. И зависимо увлекал её ближе, накрывая её ночным небом своих глаз. — Моя любимая сестра. За всем ты вновь упустила самое главное… Миарлас не ценит женскую красоту.       Слова разливались иронией с тем же ревностным желанием, их обоюдное внимание горело диким огнём. Он убирал с её лица выбившиеся пряди, заправлял их бережно назад и очерчивал линию её скул. Смотрел на неё чернеющей бездной, за которой уже разжигалась магия. — Ей он предпочитает мужскую. И я знаю наверняка, что, чтобы возлечь с тобой, ему придётся много выпить.       Его шёпот тонул в шуме подземелья, неведомо откуда пришедшие порывы ветра гудели в вытянутых змеями коридорах, а древние символы на стенах и на алтарном камне заполнялись светом горящих углей. — Кто же потом будет виноват, что он ничего не вспомнит?       Поцелуй у виска. Стук сердца, в такт которому оживала сила рун. Утопая в её присутствии, в её запахе, в её волосах, Тай строил для них новый мир, принося клятву единственному богу, в которого он верил. Смерти. — Я не оставлю тебя. Никогда.       Оранжевые всполохи в глифах становились ярче. Собирая поцелуем биение артерии на шее Тая, Лаимир потянула завязки своего платья, раскрывая полы, и опустила его руки на край ткани. — Докажи это.       Красный бархат падал к ногам как лепестки роз. Растекался там единой кровью, что пульсировала в их венах. Той самой, что объединила их от рождения и связала их плетением судьбы. Тонкий белый хлопок исподнего сминался складками, открывая ноги Лаимир, Тай поднимал его дальше, выше, обнажая её бёдра, живот, грудь. Пока она не предстала перед ним в своей нагой искренности, обжигающей красоте. На её теле мерцали отсветы магических знаков, лаская изгибы шёпотом заклинаний. Тай повторял каждое их начертание, от тонкой шеи, переката плеч, поцелуями по центру грудной клетки, сжимая её бока и опускаясь ниже. Всасывая нежную кожу слаще. Оставляя на ней новые символы. С влажными поцелуями ниже от пупка Лаимир не сдержалась — от стен отразился стон, со звоном на каменные плиты упал её серебряный венец в драгоценных цветах, на ритуальном камне чёрным потоком разлились её волосы. В тенях древнего храма, в свете рождающейся магии она дышала часто, подаваясь на встречу обжигающим прикосновениям, что расцветали первородным желанием между её ног.       Багряные следы, как бутоны роз, распускались на её бёдрах, Тай выпивал её, собирая её дрожь и тёмное вожделение. Запоминал каждый мотив её голоса, когда неизвестное ей до этого момента чувство пробирало её тело в мелких судорогах. Склонившись к её лицу, он следил за её эмоциями, за реакцией на ласку его рук. Она была его. Только его. А он принадлежал ей по праву крови.       Щёлкнули застёжки дублета, белая ткань упала к красной смысловым дополнением, зашуршал лён тёмно-зелёной рубашки. Кожа к коже. Биение сердец соединялось в жаре тел, в размеренных, ещё совсем осторожных, вжатиях, собирающих в себе наслаждение в последующих движениях. В глазах Лаимир была чистая лихорадка, рассыпающаяся в зелёных всполохах и мерцании света. Она рассыпалась под Таем почти так же, теряясь в своих эмоциях и в его внимании. Её ладони исследовали его, полукругом обводили спину. Задерживались на груди, шли в ритм медленным толчкам, обхватывали шею и, зарываясь в волосах, тянули ближе, к чувственности губ. К трепету, в котором сердце тяжело пропускало удары. На один короткий вдох мир помутнел, обрушился звенящей пустотой в сознании двоих. Огонь тел соединял их кровь в новом сближении. Её редкие капли окрасили древние руны под ними, наполняя их силой, и они загорелись ярче, наполняя каждого из них.       Лаимир дышала хаотично, собирая с губ Тая любовь в болезненно-пылкой неге. Её тихий голос, зовущий его по имени, тонул в неразборчивости, искренность — в дрожании мышц, и в том, как она держалась за Тая, отдавая ему всю себя и забирая столько же взамен. Она целовала и жалась к нему, пропитывая своим вкусом, своим запахом. Погружая его в свою любовь. Снова и снова. До изнеможения. До безрассудных, животных инстинктов. Столкновением губ, тел и сердец. В этом оставалось только задыхаться, пока их родство зачинало новую жизнь...       Будет ли этот плод ядовитым, как и его источник? Сможет ли кровь смыть кровь, а семя уязвить семя? Родится ли из одной крови меч, способный покарать грехи его предшественников и создать из мести живое тело, скрепляющее в себе всё лучшее, что род мог предоставить? Стоит ли ждать от карающего меча милосердия?..

Нет большей силы, чем та, что течёт в ваших венах. Предательство крови приведёт к разрушению. Династии истощаются изнутри, а обрубающий кровные узы лишь саботирует своё естество.

Империи падают на поступках слабых.