Жертва.

Я остановилась на тротуаре, подняла воротник пальто повыше — мороз пробирал до костей, а мысли будоражили душу. В голове снова и снова всплывали моменты, связанные с Риной, — и на губах сама собой появилась нервная улыбка. Рина умеет быть рядом так, что это не давит. Она никогда не заставляет меня «выговариваться», если я не готова. Но всегда замечает, когда мне плохо, — даже если я пытаюсь это скрыть. А ещё она помнит мелочи. Мелочи, которые для кого‑то могут показаться незначительными, но для меня — невероятно важными. Она умеет возвращать меня к самой себе. Когда я начинаю слишком много думать, загонять себя в угол переживаниями, Рина берёт меня за руку и говорит: «Пойдём, проветримся». И мы идём — в парк, в кафе, просто бродим по улицам, смеёмся над прохожими, придумываем истории про случайных людей. И постепенно мир снова становится цветным, а проблемы — не такими вселенскими. Телефон в кармане завибрировал. Я вздрогнула, достала его — всего лишь уведомление. Но в этот раз я даже не расстроилась. А Кира? Кира — это другое. С ней всё сложно, запутанно, болезненно. Да, в ней есть что‑то притягательное, какая‑то внутренняя сила, но рядом с ней я постоянно чувствую напряжение, будто хожу по минному полю. Каждое слово взвешиваю, каждый жест анализирую. Но ведь Кира предложила начать сначала. Искренне ли? Или это очередной этап её игры? Если я соглашусь — смогу ли доверять? А если не смогу — зачем всё это? Я медленно пошла дальше, машинально отмечая, как снежинки тают на ресницах. Рина никогда не пользовалась моей добротой. Никогда не пыталась манипулировать. Она просто была рядом — искренне, безоговорочно. А Кира… Та всегда чего‑то хотела. И сейчас, похоже, снова хочет. «Но что, если я не права? — подумала я. — Что, если Кира действительно осознала свои ошибки?» И тут же другая мысль, острая и болезненная: «А что делать с Риной? Она притягательная и яркая, мне нравится быть с ней рядом». Я ускорила шаг, плотнее запахивая пальто. Мысль о том, чтобы пойти в бар, где работала Рина, вдруг показалась единственно верной — будто только там я смогу расставить всё по местам в своей голове. Город к вечеру оживал: витрины магазинов переливались огнями, из кафе доносились ароматы кофе и выпечки, где‑то играла музыка. Но я почти не замечала этой праздничной суеты. Мои мысли снова и снова возвращались к одному: как объяснить Рине всё так, чтобы не ранить её, но и не скрывать правду? Я свернула на улицу, где находился бар. Ещё издали я увидела знакомые очертания: тёплое свечение окон и силуэты людей за стеклом. Открыв дверь, вошла туда. Найдя Рину, замерла на месте, не в силах отвести взгляд от барной стойки. Она стояла там — улыбающаяся, оживлённая, с румянцем на щеках — и наклонялась через стойку, чтобы смахнуть пальцем сливки с губ какой-то девушки. Та рассмеялась, что‑то сказала ей, и она запрокинула голову, заливаясь своим заразительным смехом. Внутри всё похолодело. В груди разливалась странная пустота — будто я вдруг увидела то, что раньше отказывалась замечать. Рина — яркая, общительная, притягательная — легко находит общий язык с людьми. И я… я просто одна из многих. Одна из тех, кто приходит к ней за теплом, когда ему плохо. Не единственная. Не особенная. «А разве она когда‑то обещала быть только моей? Нет.» — мелькнула горькая мысль. — «Разве я имею право требовать её внимания, когда у неё своя жизнь, свои моменты радости, свои люди? Нет.» Она заметила меня не сразу. Только когда девушка отошла от стойки, та подняла глаза — и её лицо снова озарилось той самой улыбкой, от которой у меня всегда теплело на душе. Но в этот раз, почему-то стало приторно неприятно. Она махнула мне рукой: «Сейчас, секунду!» — и быстро закончила разговор с коллегой за стойкой. Через минуту рыжеволосая уже подлетала ко мне. — Рената! Прости, задержалась. Ты уже выбрала столик? Пойдём, я сейчас освободилась! — она взяла меня за руку, но я невольно слегка отстранилась. — Ничего страшного, — я попыталась улыбнуться как можно непринуждённее. — Ты была занята. Я просто… мимо проходила. Решила заглянуть на минутку. — Правда? — Рина слегка нахмурилась, всматриваясь в моё лицо. — Да... — я запнулась, лихорадочно подыскивая слова. — Просто навалилось немного, а потом отпустило. Сама не понимаю, зачем тебя отвлекаю. Она внимательно посмотрела на меня — так, будто пыталась прочесть мои мысли: — Рената, ты точно в порядке? — Конечно! — я заставила себя рассмеяться чуть громче, чем нужно. — Просто устала немного. День был сумасшедший. Лучше расскажи, как у тебя дела? Видела, ты с кем‑то весело общалась у стойки. Девушка на мгновение замерла, словно не до конца мне поверив, но потом её лицо смягчилось. — А, это? Да просто посетительница, — она махнула рукой. — Любит наши фирменные десерты, вот и затягивает разговоры. Ну, раз ты в порядке, может, всё‑таки останешься на чай? Я как раз могу на пять минут вырваться. — Нет‑нет, — я покачала головой, делая шаг к выходу. — Мне правда пора. Но спасибо, Рин. За то, что всегда готова выслушать. Даже когда я сама не знаю, чего хочу. Она хотела что‑то сказать, но я уже направилась к двери: — Позвони мне завтра, ладно? — донеслось вслед. — Обязательно! — бросила я через плечо, не оборачиваясь. Дверь бара с тихим звоном закрылась за мной, отрезав тёплый гул голосов, музыку и аромат кофе. Морозный воздух тут же обжёг щёки, заставив вздрогнуть. Я остановилась на ступеньках, глубоко вдохнула и выдохнула облачко пара, пытаясь унять странное ощущение в груди — будто что‑то только что оборвалось, оставив после себя пустоту и лёгкую боль. «Может, это и к лучшему, — подумала я, ускоряя шаг. — Одной проблемой меньше». Снег падал медленно, кружился в свете вывески бара и таял на ресницах. Я опустила голову, глядя, как снежинки собираются на рукаве пальто, и вдруг осознала, насколько одинокой себя чувствую — не из‑за погоды, не из‑за времени суток, а из‑за того, что произошло внутри. «Я просто одна из многих», — снова и снова повторяла я про себя. Эта мысль, ещё недавно казавшаяся абстрактной, теперь обрела чёткие очертания. Рина — человек, который дарит тепло всем вокруг. Она улыбается, шутит, поддерживает — и делает это искренне. Но это не значит, что я для неё особенная. Что я занимаю какое‑то особое место в её жизни. Я пошла вдоль улицы, машинально отмечая, как хрустит снег под ногами. Фонари отбрасывали жёлтые круги света, витрины магазинов манили тёплым светом, но всё это казалось каким‑то далёким, ненастоящим. В голове снова и снова всплывала картина: она у стойки, её смех, её рука, стирающая сливки с губ незнакомой девушки. И эта лёгкость, с которой она переключается с одного человека на другого. «Но разве она должна быть другой? — спросила я себя. — Разве она обещала мне что‑то большее? Разве мы когда-нибудь говорили о чувствах?» Нет. Всё это было моими собственными ожиданиями, моими иллюзиями. Я сама придумала, что наше общение — это что‑то особенное, что я могу прийти к ней в любой момент, и та бросит всё ради меня. А она просто была доброй. Просто была собой. Мне не дано понять разницу между дружбой и чем-то большим. Этот момент социальной адаптации я пропустила. Потому и думаю, что внимание, которое идёт в мою сторону, имеет какой-то подтекст. Неправильно. Я опять наступила на те же грабли. Ещё этот физический интерес Рины ко мне! «Я никого не люблю.» — её слова в поезде. Они были сказаны так обыденно, что я и забыла про них. Но если это правда, то такие отношения у неё со многими. Как хорошо она умеет совмещать всё и всех в своей жизни! Вот только я, по-глупости, попала на этот крючок. Хорошо, что увидела это сейчас, и есть время расставить приоритеты и скорректировать своё поведение рядом с ней. В груди неприятно покалывало. Раньше я считала нас особенными — где двое понимают друг друга без слов, где можно прийти в любое время суток и быть принятым таким, какой ты есть. Но сейчас, увидев, как легко Рина улыбается кому‑то другому, как непринуждённо общается, как стирает сливки с чужих губ с тем же теплом в глазах, с каким обычно смотрит на меня, я вдруг осознала: для неё это нормально. Телефон в кармане завибрировал. Я достала его — сообщение от Рины: «Рената, всё точно хорошо? Ты какая‑то странная была. Если что‑то случилось — говори прямо. Мы же так не договаривались». Я замерла, глядя на экран. В этих строках — всё та же забота, всё та же готовность помочь. И от этого стало ещё больнее. Потому что теперь я отчётливо видела разницу: она действительно хочет помочь, но это не значит, что мои проблемы для неё важнее всего на свете. Я убрала телефон и пошла дальше. Ветер усиливался, снег кружил всё гуще, но я почти не замечала этого. Внутри постепенно прояснялось. Не от того, что боль прошла, а от того, что я наконец увидела ситуацию такой, какая она есть. «Не в первый раз такое происходит, — твёрдо сказала я себе. — Я просто должна обозначачить свои границы, а не стирать их в пыль. И если наше общение останется таким же — лёгким, добрым, но без физического контакта, — то это будет ещё ценнее. Без ожиданий, без требований, без иллюзий». Фонари сменяли друг друга, а я шла вперёд, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть на душе становится чуть легче. «Если Рина такая со многими, не думаю, что она расстроится, если я буду с кем‑то другим», — эта мысль вдруг отчётливо всплыла в голове, пока я шла прочь от бара. «Но разве это плохо?» — спросила я себя, идя вдоль заснеженной улицы, пока пыталась разобраться в своих чувствах. Может, я просто привыкла считать Рину своей опорой — той, кто всегда выслушает, утешит, придумает, как поднять настроение. А она, оказывается, так умеет со всеми. И это даже… правильно. Так и должна выглядеть настоящая доброта — не избирательная, не привязанная к кому‑то одному. «Значит, я могу…» — мысль оформилась резко, почти оглушительно. — «Могу попробовать открыться Кире. Не потому, что Рина мне не нужна. И если Рина делится теплом с другими, почему я должна ограничивать себя?» Я остановилась у витрины магазина, глядя на своё отражение. Лицо казалось бледным, но в глазах уже не было той растерянности, что полчаса назад. Вместо неё появилось что‑то новое — решимость. Да, я дам Кире шанс просто потому, что имею право пробовать. Имею право расширять круг близких людей. И если это не понравится Рине… что ж, тогда мне нужно будет с ней поговорить. Честно. Открыто. Без недомолвок. Снег продолжал падать, город жил своей жизнью, а во мне постепенно утихала буря чувств. Я больше не чувствовала себя «одной из многих» — я была Ренатой. Человеком, который имеет право на свои решения, свои ошибки и свои новые шаги.