Карта Шрамов

Элиана

Монастырь Святой Тишины висел на уступе горы, как ласточкино гнездо. К нему вела одна-единственная, едва заметная тропа, а со всех остальных сторон были отвесные скалы и пропасти. Он был создан для уединения и защиты. Но война, как чума, находила лазейки везде. Напали не солдаты и не мятежники. Это был сброд — дезертиры с обеих сторон, обозлённые, голодные, охочие до лёгкой добычи. Они слышали слухи: в монастыре укрывают богатых беженцев, там есть запасы еды, лекарств, а главное — нет серьёзной охраны. Только старые монахи да полусумасшедшие пациенты. Идеальная цель. Они пришли на рассвете, когда горы были окутаны холодным туманом, скрывающим звуки. Доминик, дежуривший на самой нижней смотровой площадке, первым услышал скрип снега под неумелыми ногами и сдавленный смех. Он подал условный сигнал — три камня, брошенные в жестяной таз у входа в келью Элианы. Элиана, спавшая в одежде и с кинжалом под подушкой, проснулась мгновенно. Они были вдвоём против, как быстро выяснилось, человек пятнадцати. Но они были профессионалами. Первую атаку они отбили легко. Дезертиры, не ожидая сопротивления, полезли напролом по узкой тропе. Доминик, спрятавшись за скалой, снял троих меткими выстрелами из своего карабина. Элиана с верхней террасы забросала нападавших гранатами из подручных материалов — банок с гвоздями и порохом. Несколько человек с криками полетели в пропасть. Остальные отхлынули. Но это были не солдаты, а отчаявшиеся крысы. Они нашли другой путь — по старому, полуразрушенному водостоку с восточного склона. И когда Доминик и Элиана сосредоточились на защите ворот, группа из пяти человек ворвалась со стороны келий. Завязалась жестокая, хаотичная схватка в узких каменных коридорах. Доминик, могучий и неповоротливый в тесноте, получил удар обухом топора в спину — он заслонил собой старую монахиню. Хруст, белая вспышка боли, и он рухнул на колени. Элиана, прикрывавшая его, метнула кинжал в глотку одному нападавшему, но второй успел полоснуть её по предплечью клинком, прежде чем она выхватила револьвер и выстрелила ему в лицо. Их загнали в угол у стены трапезной. Доминик, хрипя от боли, пытался подняться, опираясь на стену. Элиана, истекая кровью из глубокой раны на руке, встала перед ним, сжимая в дрожащей, но твёрдой руке последний заряженный револьвер. Перед ними осталось трое. Глаза у дезертиров горели алчностью и безумием. — Кончай их, девка, и делим добро! — прохрипел один, размахивая окровавленным тесаком. Элиана взвела курок. Она умрёт. Но троих она заберёт с собой. И в этот миг со скалы над ними, откуда, казалось, не мог спуститься и горный козёл, свалились две тени. Первая тень приземлилась на плечи дезертира с тесаком. Раздался отвратительный хруст — Тихий Хруст. Человек взвыл, его рука с оружием бессильно повисла, кости в плече и ключице рассыпались в сеть микропереломов. Это был Элио, его лицо, обычно живое, сейчас было искажено ледяной концентрацией. Вторая тень прошла сквозь остальных двоих, не касаясь их. Они просто… замерли. Их лица побледнели, глаза расширились от ужаса. Они схватились за груди, пытаясь вдохнуть, но не могли. Воздух вокруг них стал густым, как кисель. Красная Тишина. Атлас стоял в нескольких шагах, его зелёные глаза были пустыми, а пальцы сложены в тот самый, кощунственный жест. Оба дезертира беззвучно рухнули на камни, задохнувшись без единой раны. Тишина. Нарушаемая лишь тяжёлым дыханием раненых, стоном Доминика и свистом горного ветра. — Опоздали на пир, брат? — хрипло пошутил Элио, уже подбегая к Элиане, его руки уже тянулись к поясу с травами. — Как раз к десерту, — отозвался Атлас, его лицо снова стало живым, но усталым. Он тут же опустился на колени рядом с Домиником, положив пальцы на его шею. — Спина. Ушиб, возможно, трещина в позвонке. Не двигайся, богатырь. Братья Кэнуэй работали как слаженный хирургический дуэт. Элио занялся раной Элианы — глубокий порез, но без повреждения сухожилий. Он промыл её какой-то едкой настойкой, сшил тончайшими, почти невидимыми нитями сделанными, как он бурчал, из обработанных сухожилий оленя и наложил пасту, от которой боль утихла почти мгновенно. Атлас же обошёлся без скальпелей. Он заставил Доминика лечь на живот, положил свои ладони ему на спину, и Элиана, при всей своей выдержке, увидела, как по его лицу прошла гримаса нечеловеческого сосредоточения. Из-под его пальцев исходило лёгкое тепло. Он не лечил. Он убеждал тело, что трещины нет, что ткани целы, что воспаления быть не должно. Это был не акт творения, а акт убеждения реальности. Через десять минут Доминик смог осторожно перевернуться. Боль была, но уже не сокрушающей. — Ты... что ты сделал? — пробормотал Доминик, глядя на Атласа с суеверным страхом. — Уговорил твои клетки не сходить с ума, — просто ответил Атлас, вытирая пот со лба. Он выглядел осунувшимся. Цена. — Три дня полного покоя. Ничего тяжелее ложки. Потом они пошли к Селин. Она жила в маленькой келье с единственным окном на восток. Она не реагировала на шум боя. Она сидела в своём кресле, глядя в окно, как всегда. Но когда вошли Элио и Атлас, она медленно повернула голову. Её глаза, давно потухшие, скользнули по ним, и в них мелькнула тень... узнавания? Ведь она помнила их еще маленькими потерянными мальчиками которые остались на воспитании отца .Но было там еще ... Тревога? Элио, не говоря ни слова, подошёл и опустился перед ней на колени. Он взял её холодные руки в свои. — Тётя Селин, — сказал он мягко, и в его голосе не было ни фальши, ни пафоса. — Всё кончено. Вы в безопасности. Она смотрела на него, и её губы дрогнули. — Фарис... — прошептала она. — Он был сильным. Он защищал своих до конца, — тихо сказал Атлас, оставаясь у двери. — И его дело продолжают другие сильные люди. Вы не одна. Они не пытались «вылечить» её. Они знали, что некоторые раны души не лечатся даже их Искусством. Но они принесли ей горячий травяной чай Элио настоял на ромашке и мелиссе , поправили одеяло на её коленях. Они сидели с ней в тишине, и эта тишина была не пустой, а наполненной простым, немым присутствием. Это было то, чего ей, наверное, не хватало больше всего — не суеты, не слов, а просто ощущения, что рядом есть кто-то живой и невредимый. Братья провели в монастыре неделю. Они не просто отдыхали. Элио, используя знание гор и камня, показал монахам и выздоравливающим Доминику с Элиан, как укрепить водосток и расставить ловушки-силки на всех возможных подходах. Атлас провёл что-то вроде «медосмотра» для обитателей монастыря, исцеляя застарелые хвори монахов и снимая хронические боли. Он делал это молча, беря плату только едой и возможностью отдохнуть. Мысли Элио, когда они с братом стояли на краю обрыва перед уходом: «Это место... оно как заплата на совести мира. Здесь собирают тех, кого мир сломал. Жаль, что заплат так мало». — Вы уходите? — спросила Элиана, её рука уже была почти в порядке, лишь тонкий шрам оставался. — Наша война не здесь, — ответил Атлас, глядя вдаль, где клубились тучи над долинами, где гремела большая война. — Но теперь здесь есть защита. И сигнал. — Он вытащил тот же деревянный свисток, что дал Кассиану, и отдал его Доминику. — Если будет беда — зовите. Те же ноты. Наш глаз найдёт. — Спасибо, — сказал Доминик, и в этом слове был вес настоящей благодарности. — За всё. — Берегите её, — кивнул Элио в сторону келий Селин. — И себя. Мир снаружи становится всё безумнее. Они ушли так же, как и появились — бесшумно, растворившись в скалах и тумане. Элио, сидя у костра в какой-то пещере через несколько дней, достал свой походный блокнот и начал писать. Не пером, а углём. «Лазутчик. Сигнал из гор получен и обработан. Гнездо уцелело, хищники отогнаны. Двое твоих стальных птиц получили царапины, но летать смогут. Старшая лебедь в тихой воде, но лёд вокруг не тает. Говорят, на равнинах у Чёрного Брода снова запахло грозой. Особенно для быстрых коней и тех, кто слушает землю. Будь зряч. — Э.» Он свернул записку в крошечный тубус, привязал к лапке своего беркута, которого звали Горбыль. — Лети к Кассиану. К лесной тени. Чуешь его? — Он поднёс к клюву птицы обрывок ткани — тот самый, что взял с окровавленной куртки Кассиана , сохранив как «образец запаха» их сети. Горбыль мрачно каркнул, схватил тубус и взмыл в ночное небо. Элио смотрел ему вслед. Эта переписка с Кассианом была не просто обменом информацией. Это было поддержанием тонкой нити в темноте. Напоминанием, что они не одни, что есть другие, кто воюет не за флаги, а за людей. Он не знал, дойдёт ли записка. Но он знал, что должен попытаться. В этой войне, где истину давно разорвали на клочки, такие нити были единственной реальной картой, которая могла вывести кого-то из тьмы. Или хотя бы предупредить о яме на пути.