Соль и сесилии

IX

      В тот день они идут на поле, но не останавливаются там. — Я хочу показать тебе кое-что, — говорит Венти, и в его голосе появляется что-то новое, предвкушение, тайна. — Но нужно идти дальше. Ты не устала? — Нет, — отвечает Люмин, хотя ноги уже гудят после долгой прогулки. Но ей не хочется останавливаться. С Венти никогда не хочется останавливаться. Они идут через поле, потом через рощу, потом поднимаются на холм, который Люмин видела издалека, но никогда не поднималась на него. Тропинка здесь узкая, каменистая, местами почти исчезает под кустами, но Венти идёт уверенно, как будто проходил здесь тысячу раз. — Осторожно, здесь камень скользкий, — он протягивает руку, и Люмин берёт её. Его ладонь тёплая, пальцы длинные, с мозолями на подушечках — след от струн. Она сжимает его руку и чувствует, как тепло переходит от него к ней, разливается по плечу, по груди, спускается вниз, к животу. Она не отпускает его руку даже тогда, когда опасный участок пройден. И он не отпускает её. На вершине холма открывается вид, от которого Люмин замирает. С одной стороны, море, бесконечное, синее, с золотыми бликами от солнца. С другой — поля, уходящие до горизонта, зелёные и золотые, с белыми пятнами сесилий. А прямо перед ними, на самом верху холма, стоит старая ветряная мельница. Она не работает — крылья стоят неподвижно, дерево посерело от времени, но она всё ещё крепкая, всё ещё стоит, как страж, охраняющий это место. — Это моё самое любимое место, — говорит Венти, отпуская её руку, но оставаясь рядом. — Сюда никто не приходит. Слишком далеко от города, слишком высоко. А я люблю здесь сидеть. Особенно на закате. Он обходит мельницу, и Люмин идёт за ним. С другой стороны есть старая скамья, поставленная, наверное, ещё теми, кто здесь жил и работал. Дерево рассохлось, но сидеть можно. Венти садится, Люмин — рядом. Отсюда море видно особенно хорошо. Оно не просто синее, оно живое, движущееся, меняющее цвет каждую минуту. Ближе к берегу вода светлая, бирюзовая, дальше становится тёмно-синей, почти фиолетовой, а у горизонта — серебряной, сливающейся с небом. — Красиво, — выдыхает Люмин. — Я знал, что тебе понравится, — Венти смотрит на неё, а не на море, и она чувствует этот взгляд. — Здесь можно смотреть часами. Я часто прихожу сюда вечером, когда солнце садится. Вода становится золотой, потом розовой, потом красной. А потом приходят звёзды. — Звёзды? — И звёзды, — он улыбается. — Я знаю все созвездия. Хочешь, покажу как-нибудь? — Хочу, — она поворачивается к нему, и их взгляды встречаются. В его глазах сейчас нет той лёгкости, которая обычно в них живёт. Они серьёзные, глубокие, и в них есть что-то такое, что заставляет её сердце биться чаще. Она не знает, что это — страх, надежда, ожидание. Может быть, всё вместе. — Венти, — говорит она, и её голос звучит тише, чем она хотела. — Мм? — он не отводит взгляд. — Почему ты так добр ко мне? Он молчит несколько секунд, и ветер шевелит его волосы, и сесилии на поле внизу качаются, как маленькие белые флажки. — Потому что ты заслуживаешь добра, — говорит он наконец. — Потому что я вижу, как ты смотришь на море, и мне хочется, чтобы ты смотрела так же на меня. Потому что, когда ты улыбаешься, мир становится светлее. Потому что... — он замолкает, и его щёки розовеют, первый раз за всё время, что она его знает, он выглядит смущённым. — Потому что я не могу иначе. Люмин чувствует, как сердце пропускает удар. Она смотрит на него, на этого странного юношу со скрипкой, который появился в её жизни, когда она меньше всего этого ждала, и думает, что, наверное, судьба всё-таки существует. Потому что иначе как объяснить, что она оказалась здесь, в этом городе, на этом холме, рядом с ним? — Венти, — говорит она, и её голос дрожит, но она не боится этой дрожи. — Люмин, — отвечает он. Она протягивает руку и касается его лица — щеки, скулы, уголка губ. Его кожа тёплая, мягкая, и под её пальцами он вздрагивает, но не отстраняется. Он закрывает глаза, и его ресницы дрожат, как крылья бабочки. — Я тоже не могу иначе, — шепчет она. Она наклоняется, или он наклоняется, она не понимает, кто делает первый шаг, да это и не важно. Её губы касаются его губ, и в этом прикосновении всё: море, ветер, поле сесилий, запах соли и травы, тишина и музыка, прошлое, которое отпускает, и будущее, которое только начинается. Поцелуй лёгкий, почти невесомый, как дуновение ветра. Он не требует, не настаивает, не ждёт. Он просто есть — момент, застывший между ними, как янтарь, сохраняющий навсегда это мгновение. Когда они отстраняются, Венти смотрит на неё, и его глаза, такие бирюзовые, такие прозрачные, наполнены светом. — Ты пахнешь сесилиями, — говорит он, и его голос звучит хрипло, будто он только что проснулся. — А ты — морским ветром, — отвечает она. Он улыбается, и она улыбается в ответ, и ветер обнимает их обоих, кружит вокруг, поднимает в воздух лепестки сесилий, и они падают на них, как снег — белые, лёгкие, почти невесомые. Солнце начинает клониться к закату, и море за их спинами становится золотым, а потом розовым, а потом красным, как Венти и обещал. Они сидят на старой скамье, прижавшись друг к другу, и смотрят, как день уступает место вечеру, и Люмин думает, что, наверное, счастье — это не громкое слово. Оно вот такое: тихое, тёплое, пахнущее морем и сесилиями.