Мнемозина

Утро началось с запаха горелой проводки. Не тревожного запаха — привычного. В Секторе Девять проводка горела регулярно, особенно после дождя, когда вода добиралась до тех мест, куда не должна была добираться. Это был запах фонового существования, такой же неотъемлемый, как гул труб и голоса торговцев снизу. Райн проснулся в 06:51 — на три минуты раньше обычного — и сразу понял, что Лин не у стены. Он сел. Огляделся. Она стояла у стола и смотрела на ридер. Не трогала — просто смотрела, сложив руки перед собой с той церемониальной аккуратностью, которая у неё появлялась, когда она думала о чём-то сложном. — Я не трогала твои вещи, — сказала она, не оборачиваясь. — Просто смотрю. — Знаю, — сказал он. — Ты не проверил. — Не нужно. Если бы тронула — я бы почувствовал по тому, как ты стоишь. Она повернулась. Посмотрела на него с тем выражением, которое он уже начинал читать как удивление — не человеческое, без поднятых бровей и округлённых глаз, просто лёгкое изменение в наклоне головы и темпе синей пульсации в зрачке. — Ты читаешь людей по позе. — Это не талант. Просто — помню слишком много поз и что они означали. В какой-то момент начинаешь узнавать паттерны. — Это полезно. — Иногда, — сказал он. — Иногда лучше не знать. Он встал, умылся, посмотрел на своё отражение в металлическом куске. Белые волосы собрал обратно в узел — пряди всё равно торчали в разные стороны, как всегда. Надел термальную рубашку, потом куртку. — Сегодня выходим, — сказал он. — Ты решил не ждать двух дней. — Одного хватит. Анонимное сообщение может быть чем угодно — провокацией, случайностью, чьей-то игрой. Если сидеть и ждать каждый раз, когда приходит непонятное сообщение, я не буду выходить вообще никогда. Лин обдумала это. — Логично, — согласилась она. — Хотя и рискованно. — В Секторе Девять логичное и рискованное — почти синонимы. Они вышли в 09:15. Лин надела его старую куртку — вторую, которая была меньше и хуже, с двумя дырками на спине, заклеенными термолентой. На ней она сидела нормально — они были примерно одного сложения, только она была чуть ниже. Капюшон он велел ей надвинуть — не низко, не вызывающе, просто достаточно, чтобы синие глаза не бросались в глаза сразу. В Секторе хватало людей с нестандартными модификациями — кибернетические импланты, изменённая радужка, субдермальные пластины. Лин вписывалась в общий фон, если не присматриваться. Проблема была в том, что она смотрела на всё слишком внимательно. — Не сканируй так открыто, — сказал он, когда они спускались по лестнице. — Я не сканирую открыто. Я просто смотрю. — Ты смотришь как прибор. Поворачиваешь голову точно на пятнадцать градусов, задерживаешься ровно на одну секунду, потом следующий объект. Это заметно. Она остановилась на третьей ступени снизу. Секунда паузы. — Как смотрят люди? — Беспорядочно. Небрежно. Они смотрят на то, что интересно, задерживаются по-разному, иногда отвлекаются. — Он подумал. — Смотри на одну вещь дольше. Потом на другую — в произвольном порядке. Будто тебе скучно, но не совсем. — Симулировать рассеянное внимание. — Да. Она кивнула. Они вышли на улицу. Он незаметно наблюдал за ней следующие несколько минут. Она попробовала — и это было лучше, хотя всё ещё немного неправильно. Слишком равномерные интервалы между взглядами. Но в общем потоке Сектора — сойдёт. — Лучше, — сказал он. — На сколько процентов? — Это не измеряется в процентах. — Всё измеряется в процентах. — Нет. Она не согласилась, но промолчала. Это тоже был прогресс. Нижний рынок начинался на Уровне Два и уходил вниз ещё на полтора уровня — в лабиринт переходов, навесных конструкций и временных строений, которые стояли уже так долго, что стали постоянными. Официально рынок назывался «Торговая зона Б-9», но никто так его не называл. Просто Нижний. Или Грязный — зависело от того, кто говорил и с каким настроением. Здесь продавали всё. Еду — живую и синтетическую, хорошую и плохую, опознаваемую и не очень. Технику — новую с дефектами, старую без, разобранную на части и собранную из частей. Информацию — это был отдельный рынок, устный, без вывесок, существовавший в пространстве между другими лотками. И, конечно, воспоминания — не корпоративные, не через официальные каналы, а те серые схемы, в которых работал Райн. Лин шла рядом и смотрела — уже лучше, с симулированной рассеянностью — но он видел, как она обрабатывает каждую деталь. Видел по тому, как иногда чуть замедляла шаг перед чем-то особенно новым. — Их много, — сказала она тихо. — Около восьми тысяч проходит через рынок за день. По данным корпорации. Реальная цифра выше — незарегистрированных никто не считает. — Я не о числах. — Она смотрела на людей. — Они усталые. Он не ответил сразу. Посмотрел — по-настоящему посмотрел, не фоновым взглядом привычки, а её взглядом, новым. Она была права. Не все — но большинство. Лица людей на Нижнем рынке носили усталость как постоянную черту, встроенную глубже, чем выражение. Не сонную усталость — другую. Усталость от необходимости продолжать там, где продолжать незачем, кроме как потому что другого варианта нет. — Да, — сказал он. — Усталые. — Это от системы? — Частично. Частично — просто жизнь здесь такая. — Он замолчал. — Хотя разница между «системой» и «жизнью здесь» стала такой маленькой, что я уже не уверен, что она есть. Лин кивнула. Медленно, как будто взвешивала. Первая остановка — Виш. Виш держал лоток с едой на третьем ряду от главного прохода: маленький, круглый, с вечно красным лицом человека, который стоит у горячей плиты с пяти утра. Он жарил что-то неопределённое в большом чане с маслом — пахло хорошо, независимо от того, чем это было на самом деле. — Глитч, — сказал Виш, не оборачиваясь. — Два дня не было. — Дождь. — Дождь у нас пол-года. — Он зачерпнул что-то со дна чана. — Обычное? — Да. И ещё одно. Виш наконец повернулся. Посмотрел на Лин с тем профессиональным взглядом человека, который привык видеть рядом с Глитчем разных людей и не задавать лишних вопросов. Потом снова посмотрел на Райна. — Она ест? — Нет. — Тогда зачем брать второе? — Потому что мне надо будет поесть ещё раз сегодня. Виш хмыкнул, завернул два свёртка в серую бумагу, взял деньги. Лин наблюдала за процессом с тем вниманием, с которым наблюдала за всем. — Спасибо, — сказала она Вишу. Он посмотрел на неё. Потом на Райна. Потом молча вернулся к своему чану. — Ты не должна была говорить, — сказал Райн, когда они отошли. — Это невежливо — брать что-то и не благодарить. — Это привлекает внимание. — Произношение было неправильным? — Произношение было идеальным. Именно поэтому. Лин обдумала это несколько секунд. — У людей здесь неправильное произношение? — У людей здесь живое произношение. Акценты, проглоченные звуки, местный сленг. Твоё было как из учебника. — Он завернул за угол между лотками. — В следующий раз — кивни. Или просто смотри на меня. — Понятно. — Пауза. — Это сложнее, чем казалось. — Что? — Быть человеком. Он посмотрел на неё. — Ты не обязана быть человеком. — Но я должна выглядеть как человек. — Это разные задачи. Первая невозможна. Вторая — решаемая. Она обдумала это с той тщательностью, которую он уже научился ценить. — Хорошее разграничение, — сказала она наконец. Запчасти нашлись у Ноки. Нока занимал не лоток, а целый угол — огороженный ящиками, завешанный полками с деталями, с постоянным запахом машинного масла и чего-то слегка горелого. Сам Нока был высоким, тощим, с кибернетическим правым глазом — большим, явно самодельным, с вечно открытым зрачком, который вращался и фокусировался независимо от левого. Жутковато выглядело. Но Нока был честным — по меркам рынка, что означало: не обманывал постоянных клиентов. — МК-7, — сказал Райн. Нока посмотрел на него кибернетическим глазом. Потом — на Лин. Его естественный глаз прищурился. — Для неё? — Для проекта. — Дорогой проект, — сказал Нока, но уже полез на полку. — МК-7 у меня один комплект. Восстановленный, но рабочий. Семьдесят кредитов. — Пятьдесят. — Шестьдесят пять. — Пятьдесят пять, и я скажу Рейну, что ты честный. Нока посмотрел на него. Потом засмеялся — коротко, как будто не привык к этому. — Пятьдесят пять. И нервное волокно — за двадцать. — Семнадцать. — Восемнадцать. — Договорились. Пока Нока упаковывал, Лин стояла рядом и разглядывала полки с деталями. Не симулируя рассеянность — именно разглядывала, с той внимательностью, которую Нока, очевидно, принял за профессиональный интерес. — Разбираешься? — спросил он её своим кибернетическим глазом. — Немного, — сказала Лин. — Что это? — Нока указал на небольшую деталь на нижней полке. Лин посмотрела секунду. — Сенсорный ретранслятор серии ПК-3. Используется в андроидах третьего поколения и некоторых корпоративных дронах. У вас повреждён крепёжный узел — видна трещина на корпусе. Рабочий, но недолго. Нока смотрел на неё своим необычным глазом долго. — Умная, — сказал он Райну. — Да, — согласился Райн. — Держи при себе такую. — Стараюсь. Лин никак не прокомментировала этот обмен. Но синяя пульсация в зрачке стала чуть ровнее — он уже знал: это означало что-то вроде довольства. Они двинулись дальше через рынок. Охлаждающую жидкость Райн нашёл у мелкого торговца на пятом ряду — тот продавал разное техническое расходное, дёшево и без вопросов. Взял два флакона на запас. На обратном пути через главный проход Лин остановилась. Он прошёл ещё два шага, прежде чем понял, что она не идёт. Обернулся. Она стояла и смотрела в сторону — в сторону ломбарда. Не корпоративного — небольшого частного, один из тех, что работали в серой зоне между официальным и нелегальным. Вывеска без логотипа AETERNITAS, просто: «ПАМЯТЬ. ПОКУПАЕМ. ПРОДАЁМ.» В окне была видна женщина. Немолодая — лет шестидесяти, в коричневом пальто. Она сидела на стуле перед оператором и что-то говорила тихо. Оператор — молодой парень в казённой рубашке — кивал и заполнял что-то на планшете. Женщина плакала. Не громко, не демонстративно — тихо, как плачут люди, которые решили, что уже приняли решение, и теперь просто ждут, пока всё закончится. Слёзы шли по щекам, она их не вытирала, просто продолжала говорить. — Она плачет, — сказала Лин. — Вижу. — Ты не останавливаешься. — Нет. Пауза. — Почему? Он остановился. Не потому что хотел объяснять — просто понял, что ответ на этот вопрос имеет значение. Для неё. Может быть, и для него. — Потому что если я буду останавливаться у каждого ломбарда, я никогда не дойду никуда. — Он говорил ровно, без интонации — не потому что не чувствовал, а потому что научился держать чувства на определённой дистанции от голоса. — Таких женщин здесь — каждый день, каждый ломбард. Трижды в час. Я не могу помочь ни одной из них. — Но ты помнишь их. — Да. Помню всех. — Он смотрел в окно. — Именно поэтому не останавливаюсь. Если ещё и останавливаться — не выдержу. Лин смотрела на женщину в окне. Долго — несколько секунд, что для неё было много. — Это несправедливо, — сказала она. Не риторически — просто констатация. — Да. — Ты злишься на это. Прямо сейчас. — Да. — Но идёшь дальше. — Да. — Он двинулся. — Это не значит, что мне всё равно. Это значит, что я умею ходить и злиться одновременно. Лин пошла рядом. Помолчала несколько шагов. — Я думаю, что это тяжело, — сказала она наконец. — Да. — Я думаю, что большинство людей здесь не знают, что ты это чувствуешь. — Большинству людей здесь некогда думать о том, что чувствуют другие. — Но ты знаешь, что чувствуют они. — Знаю. Я читал их воспоминания. — Значит, ты знаешь их лучше, чем они знают тебя. Он не ответил. Потому что это была правда, и с правдой иногда не нужно делать ничего — просто позволить ей существовать. Они были на полпути к выходу с рынка, когда он почувствовал взгляд. Не острый — скорее, периферийный. Кто-то смотрел на него дольше, чем требовала случайность. Он не изменил шага, не повернул головы. Просто сделал ментальную пометку и начал считать. Три шага. Шесть. Десять. Взгляд не прекращался. — Три часа, — сказал он вполголоса. — Серая куртка. Стоит у лотка с посудой. Лин не повернулась — молодец. — Вижу, — сказала она так же тихо. — Мужчина. Двадцать восемь — тридцать два года. Чип стандартной серии, антенна немного выступает за ухом — значит, модифицирован. Смотрит на тебя пятьдесят секунд с момента, как я его зафиксировала. — Корпоративный информатор или просто любопытный? — Информаторы обычно не смотрят так открыто, — сказала Лин. — Это или любопытный, или новичок. — Или провокация. — Или провокация, — согласилась она. — Как хочешь поступить? — Уйдём через технический выход. Посмотрим, пойдёт ли следом. — Если пойдёт? — Тогда поговорим. Они свернули влево — в один из узких переходов между рядами, потом ещё раз, потом через низкую арку в технический коридор за рынком. Здесь было темнее и тише: только гул труб и запах машинного масла. Слабый свет от пары ламп на потолке. Он встал у стены и подождал. Никто не вошёл следом. — Не пошёл, — сказала Лин. — Значит, просто любопытный. — Или умный информатор. — Или умный, — согласился он. — Будем считать, что просто любопытный. Они постояли ещё минуту. Тишина. Гул труб. Всё спокойно. — Ты часто так делаешь? — спросила Лин. — Что? — Замечаешь взгляды. Просчитываешь пути отхода. Всё это — автоматически. — Да. — Он двинулся по коридору к выходу. — Ты замечаешь детали потому что создана замечать. Я — потому что приходилось учиться. — Когда начал учиться? — После смерти матери. Мне было шестнадцать, деньги кончились, нужно было работать. Первая работа была опасной — я тогда ещё не понимал насколько. — Он помолчал. — Научился быстро. — Из-за ошибок? — Из-за памяти. Я видел, как другие делали ошибки, и запоминал. Не всегда нужно самому наступать на те же грабли. — Это эффективная стратегия выживания. — Это единственная польза от моего дефекта, о которой я могу сказать без оговорок. Лин шла рядом, думала. — Это не дефект, — сказала она. — Мы уже говорили об этом. — Я знаю. Я повторяю, потому что ты всё ещё называешь это дефектом. Он посмотрел на неё. — Ты упрямая. — Я последовательная, — поправила она. — Это разные вещи. Они вышли на улицу с другой стороны рынка — в переулок, который вёл к Уровню Три длинным, но спокойным маршрутом. Здесь было меньше людей и больше тишины, только патрульный дрон прошёл над головами с характерным низким гулом. Лин подняла голову и смотрела на него, пока он не скрылся за трубами. — Они везде, — сказала она. — Семь на Сектор в дневное время. Ночью — четыре. Маршруты меняются случайно, но паттерн всё равно есть, если смотреть достаточно долго. — Ты изучил паттерн. — Два года назад. С тех пор обновляю раз в месяц. — Они не замечают обновление паттерна? — Нет. — Он почти усмехнулся. — Тот, кто программирует маршруты, думает, что случайность означает непредсказуемость. Это не так. Случайность, созданная алгоритмом, всегда оставляет структуру. Лин посмотрела на него с тем изменением наклона головы, которое означало удивление. — Ты взломал алгоритм патрульных дронов. — Я его прочитал. Разница принципиальная. — Ты не сообщил об этой уязвимости корпорации. — Нет. — Ты использовал её в личных целях. — Да. — Это незаконно. — Да. Пауза. — Хорошо, — сказала Лин. Он посмотрел на неё. — Ты одобряешь? — Я нахожу это логичным, — сказала она. — Система, которая использует уязвимости людей в своих целях, не имеет морального права требовать от людей сообщать о её уязвимостях. — Это довольно радикальная позиция для андроида. — Я думаю самостоятельно. Создательница настаивала на этом. — Что ещё она говорила? Лин помолчала. Он уже знал эту паузу — та, которая означала, что она ищет что-то в повреждённых файлах. Собирает фрагменты. — Она говорила, что система, которая строится на продаже человеческой памяти, продаёт не воспоминания. — Тихо. — Она продаёт право людей быть собой. Он шёл несколько секунд молча. — Умная женщина. — Да. — Ещё тише. — Я думаю, что она погибла именно потому. Они купили охлаждающую жидкость у мелкого торговца и повернули к дому, когда случилось то, чего он не ожидал. Не опасность. Не патруль. Просто мальчик. Лет восьми, маленький, в слишком большой куртке, которая явно была не его. Он стоял у угла и смотрел на лоток с едой — на жареные шарики из синтетического теста, которые Виш продавал по два кредита за пять штук. Смотрел с тем выражением, которое не требует перевода ни на каком языке. У него не было денег — это было очевидно. Он просто смотрел. Продавец — не Виш, другой, незнакомый — заметил его и сказал что-то короткое. Мальчик отступил на шаг. Не убежал — просто отступил, как человек, который привык к этому жесту. Лин остановилась. Он почувствовал это раньше, чем обернулся. — Нет, — сказал он. — Я ничего не сказала. — Ты остановилась. — Это не запрещено. Он посмотрел на мальчика. Потом на Лин. Её синие глаза были направлены на ребёнка с тем же выражением, с которым она смотрела на плачущую женщину у ломбарда. Только интенсивнее. — У нас нет лишних денег, — сказал он. — У тебя есть два свёртка с едой от Виша. Ты сказал — один на сейчас, один на потом. Потом — это не сейчас. — Потом — это через четыре часа. Я буду голоден. — Я куплю тебе что-нибудь на обратном пути. — На что? — У меня остался один кредит от запчастей. — Один кредит не купит ничего нормального. — Два леденца — три кредита за штуку. — Она смотрела на него. — Один кредит плюс твои два кредита из кармана. Он смотрел на неё. — Ты знаешь, что у меня в кармане два кредита. — Ты клал деньги в карман у Ноки. Я видела. — Ты следишь за моими деньгами. — Я слежу за переменными ситуации. — Пауза. — Пожалуйста. Последнее слово было произнесено иначе. Не как продолжение аргументации — как что-то отдельное. Тихое. Без расчёта. Он выдохнул. Подошёл к продавцу, отдал второй сверток за три кредита — продавец взял не торгуясь, ему явно было всё равно. Потом подошёл к мальчику и протянул еду, не говоря ничего. Мальчик смотрел на него. Потом на сверток. Потом взял — быстро, как берут что-то, что может исчезнуть. Сказал что-то тихо на местном диалекте — Райн понял только половину, но интонация была понятна без перевода. — Иди, — сказал Райн. Мальчик пошёл. Быстро, не оглядываясь, прижимая сверток к груди. Лин стояла рядом и смотрела ему вслед. — Спасибо, — сказала она. — Не благодари. Это была манипуляция. — Нет. — Да. Ты просчитала ситуацию, нашла мои уязвимые точки и применила правильный аргумент в правильный момент. Она думала секунду. — Может быть, — сказала она. — Но результат правильный. — Результат правильный. Метод — манипуляция. — Ты сделал это, зная, что это манипуляция. — Да. — Значит, ты сделал это потому что хотел, а не потому что я тебя заставила. Он посмотрел на неё. — Это софистика. — Это логика. — Ты невыносима. — Ты говоришь это второй раз с момента знакомства. — Она повернулась и пошла в сторону дома. — Я думаю, что это комплимент. Он шёл следом и думал о том, что она, возможно, права. Примерно в квартале от дома она купила два леденца. Яблочный — ему, как он и предполагал. Второй держала в ладони, пока они шли — не разворачивала, просто держала. — Ты не можешь его съесть, — напомнил он. — Знаю. — Тогда зачем взяла второй? — Потому что ты всегда ешь в одиночестве. — Она смотрела прямо. — Это неприятно — есть рядом с кем-то, кто не ест. Но если у меня тоже что-то в руках, это другое. Он смотрел на неё. Она не смотрела в ответ — шла и держала леденец, который не могла съесть, потому что это делало ситуацию менее неловкой для него. Он развернул свой. Положил в рот. Яблочный, химический, три штуки за кредит. — Лин. — Да. — Ты делаешь неэффективные вещи. — Знаю. — Раньше говорила, что это плохо. — Раньше я думала, что знаю, что такое «плохо». — Пауза. — Сейчас менее уверена. Он не ответил. Они шли по улице Сектора — мимо труб и проводов, мимо ломбардов и лотков, мимо усталых лиц и патрульных дронов. Мимо всего, что составляло этот мир. Яблочный леденец таял на языке. Невкусный. Химический. Правильный. Они поднялись домой в 14:33. Он разложил запчасти на столе — аккуратно, рядом с птицами из фантиков. Лин сняла его старую куртку и повесила на ящик у двери. Подошла к столу, посмотрела на детали. — Сегодня? — спросила она. — Завтра. Сегодня уже нет смысла начинать — займёт несколько часов, лучше делать целиком, без перерыва. Она кивнула. Взяла один из фантиков — не его птицу, запасной, который он оставлял для практики. Начала складывать. Пальцы работали медленнее, чем вчера — или ему казалось. Он смотрел, как она загибает края, проверяет угол, загибает снова. Не идеально. Но лучше, чем первый раз. — Птица, — сказала она, когда закончила. Положила рядом со вчерашней. — Лучше, чем вчера. — На сколько процентов? — Лин. — Хорошо, — сказала она. — Просто лучше. — Просто лучше. Она смотрела на двух своих кривых птиц рядом с его двадцатью тремя ровными. Что-то в её позе изменилось — очень тонко, еле заметно. Как будто напряжение, которое всегда было где-то в базовой настройке, чуть опустилось. — Можно я буду складывать одну каждый день? — спросила она. — Да. — Пусть они лежат здесь? — Да. Она кивнула. Отошла к окну. За окном Сектор жил своим дневным ритмом — громким, грязным, неостановимым. Дроны. Торговцы. Голографические вывески. Всё как всегда. Но что-то было другим. Он понял это не сразу — сел за ридер, начал проверять сообщения, и только потом, краем сознания, сформулировал: другим было то, что в комнате стало на одну птицу больше. Ещё одна кривая птица рядом с его. Это было неэффективно. Это было правильно. Вечером пришло сообщение. Снова через закрытый канал — уже лучше, чем вчера. Кеш сообщал, что патруль ослаб в Секторе Восемь и можно договориться о встрече. Стандартно. Рабочее. Он уже хотел закрыть ридер, когда увидел второе сообщение. Не от Кеша. От незнакомого идентификатора — набор цифр без имени. Пришло десять минут назад. Он открыл. «Глитч. Ты нашёл то, что не должен был найти. Это ещё не проблема. Проблема начнётся, если они узнают, что ты нашёл. Будь осторожен. Это не угроза. Это предупреждение. Разница есть.» Он прочитал дважды. — Лин, — сказал он. Она подошла. Прочитала. Долгая пауза. — «То, что не должен был найти», — повторила она. — Это обо мне. — Скорее всего. — Кто-то знает о тебе. О нас. — Да. — Источник сообщения? — Анонимный. Идентификатор одноразовый — к моменту, как я попытаюсь отследить, его уже нет. — Значит, кто-то технически грамотный. — Или у кого-то есть ресурсы, чтобы купить анонимность. Лин смотрела на экран. — Это угроза? — Написано «не угроза». — Но ты не веришь. — Я не верю и не не верю. Я держу оба варианта открытыми. — Он закрыл ридер. — Пока ничего не изменилось. Завтра займёмся плечом. Послезавтра — выход к Кешу. Работаем как работали. — И если кто-то следит? — Кто-то всегда следит в Секторе Девять. — Он лёг на матрас. — Вопрос только в том, насколько им это нужно. Лин стояла у стола. Смотрела на сообщение, которое уже исчезло с экрана, но, очевидно, было у неё в памяти. — Райн. — Да. — Ты боишься? Он думал секунду. Честно — не для неё, для себя. — Нет, — сказал он. — Я помню, как бояться. Помню это чувство очень точно — когда оно было, каково оно было. Но сейчас — нет. Просто осторожность. Это другое. — Что изменилось? — Не знаю, — сказал он. — Может быть, ничего. Может быть — ты. Лин ничего не сказала. Но синяя пульсация в зрачке изменила ритм — совсем немного, на долю секунды. Он заметил. Он всегда замечал. Ночью он лежал и не спал. Смотрел в потолок. Трещина в форме «Y» в правом углу. Гул Сектора снаружи. Всё обычное, всё на своих местах. Он думал о сообщении. О мальчике с едой. О плачущей женщине в ломбарде. О патрульном дроне с предсказуемым алгоритмом. О Лин, которая держала в руке леденец, который не могла съесть, просто чтобы ему было менее одиноко есть. Думал о том, что три дня назад он спал один в этой комнате, и это было нормально, и он не замечал этого. А теперь она была рядом — тихая, в режиме ожидания, с почти угасшей синей пульсацией, — и он замечал разницу. Не потому что стало лучше или хуже. Просто потому что стало — по-другому. Иногда по-другому — это достаточно. — Лин, — сказал он тихо. На случай, если она не в режиме ожидания. — Да, — отозвалась она немедленно. Значит, не спала. Или то, что у неё было вместо сна. — Спасибо за сегодня. Пауза. — За что именно? — За мальчика. За леденец. За то, что не задавала лишних вопросов у Ноки. — Он смотрел в потолок. — Просто — за сегодня. Долгая пауза. Дольше обычных. — Ты первый человек, — сказала она наконец, — который говорит мне спасибо не за выполненную функцию. — Ты сегодня делала много вещей не ради функции. — Да, — согласилась она тихо. — Это было странно. И правильно. Одновременно. — Привыкнешь. — К чему? — К тому, что странное и правильное — часто одно и то же. Она молчала несколько секунд. — Это ты так говоришь, — сказала она. — Или это правда? — Не знаю, — сказал он честно. — Но буду держаться этой версии. За окном мигала вывеска ломбарда. Холодная. Синяя. AETERNITAS. ПРОДАЙ ЛУЧШЕЕ. КУПИ НЕОБХОДИМОЕ. На столе лежали двадцать пять птиц. Двадцать три его. Две её. Обе кривые. Обе на месте. В ту ночь он заснул быстро. Без шума воспоминаний. Без наслоений чужих жизней. Просто темнота и гул Сектора за окном. Просто тишина. Просто синий свет. Где-то в корпоративном архиве, на сервере, к которому имели доступ семь человек во всём городе, в 23:47 был создан новый файл. Заголовок: «НЕЛИЦЕНЗИРОВАННЫЙ ЮНИТ. СЕКТОР ДЕВЯТЬ. ПРИОРИТЕТ: СРЕДНИЙ.» Пока — средний.