Мнемозина

Сектор Семь пах спиртом, жареным белком и электричеством. Не чистым электричеством Верхних уровней — стерильным, дорогим, бесшумным. Здесь оно пахло так, как пахнут старые провода под перегрузкой: горячей изоляцией, металлом, чем-то острым в воздухе, что оседало на языке и напоминало о том, что ток — это тоже разновидность насилия. Сектор Семь вообще был аккуратнее Девятого, но не лучше. Просто здесь грязь была организованной. Райн заметил это сразу. Здесь трубы шли ровнее. Не потому что их лучше прокладывали, а потому что за ними следили. Здесь дроны летали по стабильным маршрутам и не дёргались из стороны в сторону на дешёвых коррекциях. Здесь даже стены облезали как-то дисциплинированно — пластами, а не клочьями. Люди тоже выглядели иначе. В Девятом усталость носили открыто, как рабочую одежду. В Седьмом её прятали под быстрым шагом, нейтральными лицами и одеждой чуть лучше, чем могли себе позволить. Это не делало её менее заметной. Просто меняло форму. Лин шла рядом молча. На ней всё ещё была его старая куртка — та, что поменьше, с двумя заклеенными разрывами на спине. Капюшон низко надвинут. Синие глаза в тени. Она уже лучше контролировала взгляд — меньше механической точности, больше почти-человеческой рассеянности. Почти. — Ты смотришь слишком ровно, — сказал он, когда они свернули под эстакаду из трёх наложенных друг на друга пешеходных мостов. — Я стараюсь смотреть неровно. — В этом и проблема. Она повернула голову к нему. — Люди не стараются? — В том-то и смысл. Если стараешься выглядеть естественно, выходит наоборот. Она обдумала это. — То есть нужно не стараться. — Да. — Это непродуктивный совет. — Других у меня нет. Она кивнула, как будто приняла не совет, а техническое ограничение. Сообщение от Кеша пришло полтора часа назад на старый канал, которым Райн пользовался только в тех случаях, когда не хотел, чтобы сам факт связи что-то значил. Кеш никогда не писал длинно. Не из принципа — из профессии. Люди, которые продают информацию, быстро учатся уважать краткость. Сектор Семь. Хаб Ноль-Один. Скажешь на входе, что от меня. Пересидите пару дней. В Девятом началось движение. Без пояснений. Без подробностей. Этого было достаточно. Если Кеш писал «началось движение», это означало не уличную драку и не облаву на дешёвых перекупов. Это означало, что кто-то с ресурсом начал задавать вопросы в правильных местах и в неправильном тоне. Райн не любил вопросы. Особенно те, в которых он уже был ответом. Они спустились на уровень ниже. Здесь становилось шумнее. По правую руку гудели генераторы. Слева тянулась линия маленьких мастерских: пайка, протезирование, дешёвые нейро-патчи, ремонт оптики, нелицензированные фильтры для лёгких. Над каждой дверью висела своя реклама — неон, старые проекции, кое-где просто краска по металлу. Одна вывеска мигала так часто, что у обычного человека через минуту заболела бы голова. У Райна голова не заболела. Он просто автоматически заметил интервал — 1,8 секунды между сбоями — и тут же пожалел, что заметил. Он замечал всё. Это было не даром. Люди называли даром любую аномалию, которая не происходила с ними лично. — Ты напряжён, — сказала Лин. — Да. — Из-за патрулей? — Из-за того, что Кеш не любит драматизировать. Если написал — значит, не зря. — Он надёжен? — Настолько, насколько может быть надёжен человек, который продаёт чужие секреты. — Это не ответ. — Это самый точный ответ из возможных. Они вышли к узкому проходу между двумя глухими техблоками. Здесь не было ни вывесок, ни людей, ни причин задерживаться. Именно поэтому место выглядело правильно. В Секторе любая дверь, которая действительно что-то значила, старалась выглядеть как незначащая. На уровне глаз — кусок ржавого металла без маркировки. Ни панели доступа, ни звонка. Райн постучал четыре раза: два коротких, пауза, два длинных. Ничего не произошло. Потом в металле на секунду открылось маленькое тёмное окошко. Чей-то глаз. Живой или оптический — непонятно. — Кто? — спросил голос. — От Кеша. Пауза. — Имя. — Глитч. Долгая пауза. На четверть секунды дольше, чем должна была быть, если бы имя ничего не значило. Окошко закрылось. Через три секунды дверь отъехала в сторону. Тепло ударило в лицо сразу — плотное, влажное, человеческое. Внутри пахло потом, дешёвым алкоголем, медицинским антисептиком, жареным мясом и ещё чем-то сладким, почти домашним, чего Райн не мог идентифицировать с первого вдоха. Возможно, специи. Возможно, память. Хаб Ноль-Один не был похож на бар. Он был похож на место, которое много раз пыталось стать чем-то другим и в итоге осталось всем понемногу. Барная стойка у дальней стены — настоящая, массивная, поцарапанная. Столы — разной высоты и происхождения. Свет — тёплый, низкий, собранный из ламп, которые когда-то висели в других помещениях и были предназначены для других целей. По левую сторону — импровизированная сцена, сейчас пустая. По правую — два старых медицинских кресла, отгороженные полупрозрачной пластиковой перегородкой. В глубине, за аркой, уходил ещё один коридор. Музыка играла тихо. Не потому что здесь любили тишину — просто те, кто прятался, не любят, когда их заглушают. Внутри было человек пятнадцать. Может, двадцать. Никто не посмотрел на них открыто. Это был хороший знак. В местах, где смотрят открыто, долго не живут. К ним подошёл парень лет двадцати пяти, максимум двадцати шести. Чёрные волосы, забранные назад, рукава закатаны выше локтей, на запястье — медицинский браслет с потёртым экраном. Улыбка появилась у него раньше, чем слова, и это сразу выглядело подозрительно — не фальшиво, а именно подозрительно. В Секторе люди редко улыбались первыми. Не потому что были злыми. Потому что экономили силы. — Глитч? — спросил он. — Иногда, — сказал Райн. — Значит, ты. Кеш писал. — Парень перевёл взгляд на Лин, и улыбка у него не исчезла, но стала мягче. Не осторожнее — именно мягче. — А ты, видимо, та причина, по которой он впервые за полгода использовал слово «пересидите». — Лин, — сказала она. Парень протянул руку так, будто не сомневался, что её примут. — Кайто. Лин посмотрела на ладонь. Потом на Райна. Потом пожала руку. Кайто не выдал никакого удивления по поводу её прохладной кожи или слишком точного движения. Если и заметил, то оставил при себе. Это Райн отметил отдельно. — Выглядите так, будто не ели нормально часов двенадцать, — сказал Кайто. — Или ели, но плохо. И ещё так, будто вам нужен стол в углу, вода, еда и, вероятно, осмотр плеча. В таком порядке или в обратном — как хотите. Райн прищурился. — Кеш про нас много написал? — Кеш про людей почти не пишет. Только про риски. — Кайто чуть склонил голову. — Про плечо я сам догадался. Она держит левую сторону на три миллиметра осторожнее, чем правую. Не человек бы не заметил. Но я зануда. — Это полезная занудность? — спросила Лин. Кайто улыбнулся шире. — Я очень надеюсь. Он повёл их к дальнему столу — полутень, хороший обзор входа, спина к стене. Райн автоматически отметил это и не решил, было ли это проявлением заботы или профессиональной привычки. Возможно, и того и другого. Они сели. Точнее, сел Райн. Лин сперва осталась стоять — на секунду дольше, чем стоило — потом села напротив с той контролируемой аккуратностью, которая всё ещё выдавала в ней что-то нечеловечески выверенное. Кайто поставил перед ними два стакана воды. — Еду принесу сам. И не спорь, — сказал он Райну раньше, чем тот успел открыть рот. — Кеш уже заплатил за вход и койку. Я добавлю всё остальное из своего комплекса спасителя. — У тебя есть комплекс спасителя? — спросил Райн. — Конечно. У любого медика внизу либо он, либо тяжёлая зависимость. Иногда оба варианта сразу. Лин смотрела на него внимательно. — Ты говоришь это так, будто это шутка. — Это и шутка, и диагноз, — сказал Кайто. — Посиди минуту. Я вернусь. Он ушёл к стойке, двигаясь быстро, легко, так, как двигаются люди, привыкшие быть полезными и привыкшие, что их присутствие обычно облегчает ситуацию. Таких людей Райн встречал редко. Ещё реже — тех, кто не оказывался после этого чем-то хуже, чем выглядел. — Он много говорит, — сказала Лин. — Да. — И улыбается. — Я заметил. — Тебе это не нравится. — Мне это подозрительно. Она чуть наклонила голову. — Но не неприятно. Райн посмотрел на неё. — Ты быстро учишься. — Я наблюдаю. — Это я уже понял. Кайто вернулся через две минуты с подносом: миска с чем-то горячим, что пахло реально съедобно, тёмный хлеб, две тонкие полоски жареного белка, чашка с прозрачной жидкостью и маленький контейнер с антисептиком. — Это тебе, — сказал он, ставя еду перед Райном. Потом кивнул на чашку перед Лин. — А это не для питья. Для охлаждения внешних стыков, если нужно. Здесь чуть-чуть ментола, не обращай внимания на запах. Лин посмотрела на жидкость. — Ты понял, что я не ем. — Ты двигаешься экономно, но не как голодный человек. Не смотришь на еду. И у тебя нет микрореакции на запах жира. — Кайто сел на край соседнего стула, будто никуда не торопился. — Плюс Кеш в сообщении использовал странную формулировку: «приюти двоих, одного — условно». Мне стало любопытно. Райн замер на долю секунды. — Он написал именно так? — Да. Очень в его стиле. Райн мысленно отложил это. Для раздражения позже. — И ты не задаёшь вопросов? — спросил он. Кайто пожал плечами. — Задаю. Просто не те, от которых люди встают и уходят. Например: можно я посмотрю плечо? Потому что если нет — я хотя бы дам правильный обезбол для человека, который потом будет слушать, как оно скрипит. — Я не чувствую боль так, как человек, — сказала Лин. — Зато он чувствует, — Кайто кивнул на Райна. — И судя по лицу, уже заранее. Райн взял ложку. Еда была горячей, солёной и лучше, чем всё, что он ел за последние три дня. От этого он разозлился сильнее, чем следовало. Хорошая еда в плохой день всегда кажется подозрением, принявшим вкус. — Ты всегда такой гостеприимный? — спросил он. — Нет. Иногда я ещё навязчивее. Кайто посмотрел на Лин. — Можно? Она перевела взгляд на Райна. Он едва заметно кивнул. Она сняла куртку. Плечо выглядело лучше, чем в первую ночь, но хуже, чем Райн хотел бы себе признать. Импровизированный ремонт держался. Кабели были зафиксированы. Стыки не расходились. Но левая сторона всё равно работала с небольшой задержкой, а под искусственной кожей в одном месте проходило едва уловимое дрожание. Кайто не изменился в лице. Только улыбка стала чуть меньше. Он придвинул лампу ближе, достал из кармана маленький диагностический сканер — старый, но хороший — и провёл им вдоль плечевого узла. — МК-линейка, — сказал он тихо. — Не дешёвая. И не серийный гражданский мусор. Кто тебя собирал, Лин? Пауза. — Я не знаю. — Верю. Он ещё раз провёл сканером. — Кто тебя чинил, я, кажется, тоже знаю. Райн ничего не сказал. Кайто поднял глаза. — Для подручного ремонта это очень достойно. — Это был плохой комплимент? — спросил Райн. — Нет. Это был честный. — Кайто выключил сканер. — Кабели держатся. Один сенсорный узел реагирует с задержкой, но не критично. Тебе повезло. — Ей, — сказал Райн. — Вам обоим, — ответил Кайто. Он встал. — У меня в подсобке есть совместимые детали. Не идеальные, но лучше того, что сейчас. Могу поправить завтра. Сегодня не буду лезть глубоко — вы оба выглядите так, будто сейчас рухнете, если я дам вам ещё одну причину не спать. — Мы не настолько слабы, — сказала Лин. Кайто посмотрел на неё внимательно. — Это очень усталая фраза, Лин. Она замолчала. Райн ел молча ещё секунд десять. Потом спросил: — Почему помогаешь? Кайто опёрся локтем на спинку стула. — Потому что могу. — Это плохой ответ. — Но правдивый. — Обычно за ним идёт цена. — Обычно — да. — Кайто не отвёл взгляда. — Но не всегда сразу. Это было сказано легко. Почти шутливо. Но не настолько шутливо, чтобы потерять смысл. Райн отложил ложку. — Честно, — сказал он. Кайто помолчал секунду. — Честно? Мне нравятся сломанные вещи, которые всё ещё держатся. Люди в том числе. Я привык чинить то, от чего другие предпочитают отойти на шаг. Иногда это профессия. Иногда характер. Иногда форма глупости. — Он снова улыбнулся, но теперь в улыбке было что-то усталое, глубже поверхности. — Выбирай сам. Лин смотрела на него почти не мигая. — Это похоже на правду, — сказала она. — Спасибо, — сказал Кайто. — От тебя это почему-то звучит как медицинское заключение. — Возможно, так и есть. Он рассмеялся. Настояще, без игры. И именно это понравилось Райну меньше всего. Потому что это тоже звучало как правда. В углу, до которого свет не доходил полностью, кто-то сидел всё это время. Райн заметил его ещё при входе — просто тогда фигура была частью тени, одним из неподвижных объектов, которыми всегда заполнены подобные места. Теперь тень шевельнулась. Очень большой человек. Или не совсем человек. Металл на предплечьях. Плечи слишком широкие даже для усиленного каркаса. Лицо наполовину в темноте, наполовину в тусклом янтарном свете лампы. Нижняя челюсть заменена чем-то тёмным и матовым, без попытки имитировать кожу. Руки — или то, что от них осталось, — заканчивались сложенными механизмами, внутри которых угадывались лезвия. Не декоративные. Рабочие. Он не пил. Не ел. Просто сидел, положив одну тяжёлую руку на стол, и смотрел сюда. Точнее — на Лин. Райн почувствовал это раньше, чем поймал взгляд. — А вот и плохая новость моего заведения, — сказал Кайто так буднично, будто комментировал погоду. — Не смотри так напряжённо, Глитч, а то он решит, что ты ему не доверяешь. — Я ему не доверяю. — Это взаимно, наверное. — Кто это? — спросила Лин. — Вакс, — ответил Кайто. — Наш локальный шкаф с ножами и проблемами привязанности. Фигура в углу не пошевелилась. — Он слышит? — спросил Райн. — Конечно. — И его устраивает такая формулировка? — Нет, — сказал низкий, металлически шероховатый голос из темноты. — Но я терплю. Райн посмотрел туда прямо. Вакс был старше. Не по возрасту — возраст внизу редко отражался в лицах правильно, — по степени изношенности. На нём было то выражение, которое появляется у людей, давно решивших, что их внутренний мир никого не касается, и привыкших быть правыми в этом решении. Правый глаз — живой, серый. Левый — имплант, тускло поблёскивающий под кожей вокруг гнезда. Шрам шёл от виска к шее, уходя под ворот. Он всё ещё смотрел на Лин. Не как мужчина смотрит на женщину. Не как охотник смотрит на добычу. И не как механик смотрит на дорогую сборку. Именно это Райну не нравилось. Он не мог классифицировать этот взгляд сразу. А всё, что он не мог классифицировать сразу, вызывало у него раздражение. — У тебя проблема? — спросил он. Кайто тихо выдохнул носом, будто заранее устал. Вакс перевёл взгляд на Райна. Медленно. Без спешки. Его механизмы в предплечьях чуть дрогнули, едва слышно щёлкнув. — Пока нет, — сказал он. — Тогда не смотри так. — Как? — Будто узнал. Пауза. — Может, узнал, — сказал Вакс. Внутри у Райна что-то сжалось. Он не встал. Но мышца в правой руке уже напряглась для движения, которое могло случиться в следующую секунду, если бы понадобилось. Кайто влез между ними раньше, чем напряжение успело стать видимым для остальных. Не буквально. Просто голосом. — И вот в такие моменты, — сказал он с той же лёгкой интонацией, — я вспоминаю, почему держу в баре успокоительное в трёх разных формах. — Я не шучу, — сказал Райн. — А я как раз шучу, чтобы компенсировать общую нехватку чувства самосохранения за этим столом. Лин повернулась к Ваксу. — Мы встречались? — спросила она. Райн посмотрел на неё резко. Не потому что вопрос был неправильным. Потому что он был слишком прямым, а прямота в таких местах — роскошь. Вакс молчал долго. Секунду. Две. Три. — Нет, — сказал он наконец. — Ты ответил позже, чем человек, который просто не знает. — Я не человек. — Это не противоречие, — сказала Лин. Кайто тихо хмыкнул, как будто фраза ему понравилась. Вакс встал. Это сразу изменило комнату. Некоторые люди, поднимаясь, просто занимают больше пространства. Вакс, поднимаясь, заставлял пространство признать, что оно и так принадлежало ему. Высокий. Тяжёлый. Движения экономные, как у очень большого зверя, который давно знает, сколько силы в нём и потому не тратит её без надобности. Он подошёл ближе — не вплотную, на расстояние, которое можно было считать уважительным, если очень захотеть. — Она нестабильна, — сказал он, глядя не на Райна, а на Лин. — Левый центральный контур. И температура корпуса выше нормы. Райн встал. — Откуда ты знаешь? Вакс перевёл взгляд на него. — Слышу. Кайто поднял обе руки ладонями вверх. — Так. Прекрасно. Отлично. Все молодцы. Один сканирует взглядом, другой ухом, третий сейчас начнёт делать выборы, о которых пожалеет. Давайте просто согласимся, что Вакс — ходячий набор сомнительных улучшений и иногда замечает вещи, которых лучше бы не замечал. — Ты говорил, вы не задаёте вопросов, — сказал Райн. — Это бар, а не монастырь, — ответил Кайто. — Вопросы есть. Просто не все требуют ответа. Вакс смотрел на Лин ещё секунду. Потом сказал: — Завтра ей станет хуже. — Почему? — спросила она. — Потому что дешёвый ремонт держится до момента, когда тело — любое тело — поверит, что опасность прошла, и позволит себе сбой. Райн сжал челюсть. — Хочешь сказать, я плохо сделал работу? — Хочу сказать, что ты сделал достаточно, чтобы довести её сюда. Это можно было принять за оскорбление. Или за признание. Райн не был уверен, что злило сильнее. Кайто мягко хлопнул ладонью по столу. — Всё. Диагностика завершена. Коллективное проявление мужского эго тоже. — Он посмотрел на Вакса. — Угомонись. — Я спокоен. — В этом и проблема, — сказал Кайто. Вакс ещё секунду постоял. Потом вернулся к своему столу в углу так же тихо, как подошёл. Райн сел не сразу. Лин смотрела ему в лицо. — Ты злишься, — сказала она. — Да. — На него? — Да. — Потому что он прав? Райн посмотрел на неё. — Ты удивительно быстро научилась выбирать худший момент для честности. — Я учусь у тебя. Кайто закрыл ладонью рот, скрывая улыбку. — Не поощряй её, — сказал Райн. — Уже поздно, — отозвался Кайто. — По-моему, она самодостаточный проект. Несколько секунд они сидели молча. Потом Лин сказала: — Он не смотрит как угрозa. — А как? — резко спросил Райн. Она задумалась. — Как человек, который вспомнил неприятную вещь и не уверен, что хочет вспоминать дальше. Райн обернулся через плечо. Вакс сидел неподвижно, будто разговора не было. Но теперь тревожило уже не только то, что он смотрел на Лин. Тревожило то, что Лин, возможно, была права. Кайто встал. — Комнаты наверху. Две койки, замок работает через раз, зато стены толстые. Ещё у нас есть душ с горячей водой по расписанию, и если поймать окно между девятнадцатью и девятнадцатью тремя, можно почувствовать себя почти гражданином. — Ты всегда говоришь так много? — спросил Райн. — Когда нервничаю — да. Райн посмотрел на него внимательно. — А ты нервничаешь? Кайто секунду молчал. Потом улыбнулся — той же открытой улыбкой, но чуть иначе. Чуть честнее. — Конечно. У меня в баре появился человек, про которого Кеш пишет без подробностей, девушка, которая не ест и почти не моргает, и Вакс, который впервые за неделю сам подошёл к кому-то поговорить. Было бы странно не нервничать. Это тоже звучало как правда. Слишком много правды за один вечер делало атмосферу опаснее лжи. Кайто провёл их наверх — по узкой металлической лестнице, сквозь коридор с облупленной краской и одной лампой в конце. Комната оказалась маленькой, но чистой. Две койки. Один стол. Умывальник. Стена с трещиной, похожей на разорванную молнию. Вентиляция шумела так ровно, что через минуту начинала казаться фоном из детства, которого у Райна не было. — На двери есть внутренний крюк, — сказал Кайто. — Если кто-то будет ломиться — сначала это буду я с завтраком. Потом, возможно, кто-то менее приятный, но шанс низкий. — Обнадёжил, — сказал Райн. — Я стараюсь. Кайто замялся на секунду у двери. Потом достал из кармана два леденца. Апельсиновых. И положил на стол. — Кеш упоминал, — сказал он небрежно. — А ещё у меня хорошая память на странные детали. Райн посмотрел на леденцы. Потом на Кайто. — Спасибо. — Пока не за что, — сказал Кайто с лёгкой улыбкой. — Выспитесь. Он ушёл, закрыв дверь мягко, без скрипа. Несколько секунд Райн просто стоял. Потом подошёл к двери и проверил замок. Потом крюк. Потом окно — узкое, слишком высоко, чтобы через него нормально выбраться, но достаточно широкое для дрона-разведчика, если кто-то очень захочет. Потом вентиляцию. Потом только сел. Лин осталась стоять у стола. Смотрела на леденцы. — Ты не говорил ему, — сказала она. — Нет. — Значит, Кеш. — Видимо. Она взяла один фантик двумя пальцами. Не открыла. Просто повертела в руках, словно предмет уже был важен, хотя ещё ничего не значил. — Ты ему не доверяешь, — сказала она. — Кому именно? Сегодня у нас целый выбор. — Кайто. Райн откинулся на спинку койки. — Он слишком быстро оказался полезным. — Это может быть совпадением. — В Секторах совпадения либо дорогие, либо временные. — А Вакс? Райн посмотрел в потолок. — Ему я не доверяю по другой причине. — Потому что он смотрел на меня так, будто знает? — Да. — А если знает? Райн повернул голову к ней. — Тогда это ещё хуже. Лин молчала. Потом аккуратно положила леденец обратно. — Мне здесь не нравится, — сказала она. — Мне тоже. — Но это лучше, чем оставаться в Девятом. — Да. — Значит, мы останемся. — Да. Она кивнула. Потом села на вторую койку. Несколько секунд в комнате был только шум вентиляции. Потом Лин сказала тихо: — Кайто хороший. Райн закрыл глаза. — Слишком хороший. — Это одно и то же? — Обычно — нет. Но часто рядом. Она обдумывала это дольше обычного. — А Вакс плохой? — Не знаю. — Это тебя раздражает сильнее, чем если бы знал. Он открыл глаза. — Ты сегодня решила быть невыносимо точной? — Я просто наблюдаю. — Это я уже слышал. Она посмотрела на него. Синие глаза в полумраке казались почти собственным источником света. — Сегодня произошло несколько новых вещей, — сказала она. — Человек с улыбкой, которая не была угрозой. И человек с лезвиями, который, возможно, предупредил нас. Мне не хватает данных, чтобы классифицировать. Райн усмехнулся — коротко, без радости. — Добро пожаловать в общение с людьми. — Это всегда настолько неэффективно? — Почти всегда. — Странно, что ваша цивилизация дожила до такого масштаба. — Не уверен, что это аргумент в пользу людей. Она приняла это как информацию. За стеной кто-то смеялся. Внизу заиграла музыка — чуть громче, потом снова тихо. Где-то в коридоре прошли быстрые шаги. Хаб жил своей жизнью: спрятанной, временной, собранной на честном слове и плохой проводке. Такие места никогда не выглядели вечными. Но иногда именно они держались дольше всего — потому что были нужны. Райн достал леденец. Развернул фантик. Апельсин. Синтетический. Слишком сладкий. Пальцы сложили бумагу почти автоматически. Птица получилась с первого раза. Лин следила за его руками. — Ещё один? — спросила она. — Да. — Это потому что нервничаешь? — Да. — Значит, теперь я смогу считать не только возраст. Он посмотрел на неё. — Не начинай. — Я не начинаю. Я фиксирую закономерность. Он положил птицу на стол рядом со вторым леденцом. Комната была чужой. Люди внизу — чужими. Сектор Семь — чужим. Кайто со своей улыбкой и Вакс со своим взглядом были двумя разными видами опасности, и Райн пока не понимал, какой из них хуже. Это раздражало. Это пугало. И — что было совсем некстати — впервые за два дня не казалось одиночеством. Он понял это не сразу. Только когда Лин легла не у стены, а на койку напротив, и спросила уже из полумрака: — Райн. — Да. — Если мы уйдём отсюда через два дня, они исчезнут из нашей жизни? Он подумал. О Кайто — слишком тёплом для этого города. О Ваксе — слишком тихом для таких лезвий. О том, как некоторые люди входят в историю не потому, что их звали, а потому, что без них следующий поворот просто не случился бы. — Нет, — сказал он наконец. — Почему? Он посмотрел на бумажную птицу на столе. — Потому что у меня плохое предчувствие. Лин помолчала. — У людей это считается надёжным инструментом прогнозирования? — Нет. — Тогда почему ты доверяешь? Он закрыл глаза. И ответил честно: — Потому что до сих пор оно меня не подводило. За дверью Хаба кто-то прошёл. Потом ещё кто-то. Снизу донёсся голос Кайто — весёлый, слишком живой для такого места. Ещё ниже, почти на границе слышимости, раздался металлический звук: короткий, точный, как складывающееся лезвие. Райн лежал, слушая чужое убежище вокруг. И думал о том, что некоторые команды собираются не из доверия. Из необходимости. Из совпадений, которые слишком похожи на чью-то волю. Из людей, которых выбрал бы в последнюю очередь — и именно поэтому потом не смог бы заменить никем другим. Никто ещё не называл это командой. Но у таких вещей всегда был момент рождения. Обычно — тихий. Обычно — тогда, когда никто этого не замечал.