Ни слова вслух

Я перестал считать дни со смерти Сириуса. С каждым днём их становилось всё больше, и неотвратимость ещё одного утра давила неподъёмной плитой. Я чувствовал каждый прожитый день. В доме Дурслей, в Норе, в поезде, здесь. Раньше Хогвартс казался мне побегом. Тёплый свет из окон, запах сосисок и воска, шелест пергамента. Мой мир, сотканный из волшебства. Здесь мы сплетничали о девчонках, придумывали, как улизнуть из замка, как пробраться в библиотеку. Утешали друг друга, сидя на ковре перед камином, и знали, что завтра будет лучше. Сейчас я пришёл сюда же — искать утешения в языке пламени. В тишине гостиной треск брёвен и тиканье часов даровали ощущение безвременья, жар ото дня был тот же, но холод внутри не отступал. В переливчатых смолах огня мне мерещился образ крёстного и шелест его последних слов. Сколько всего можно было бы исправить. Я закрыл глаза. Сжал веки до всполохов, до жжения. Но этого было мало. Я всё ещё видел его, Пожирателей, Лестрейндж и яркую, ослепительно яркую зелёную вспышку. Крик матери, вспышка, звук падения, вспышка, кривая ухмылка и «ты можешь лучше!». Я открыл глаза. Треск поленьев, тиканье часов. Где-то в спальнях спят Рон и Гермиона. Я ухожу вместе с ними каждый вечер. Прощаюсь, желаю спокойной ночи, ложусь в постель. Но я не могу уснуть. Явь и сон смешались, одно пугающе похоже на другое, и оба похожи на кошмар. Но даже проснувшись, кошмар не рассеивается. Иногда я вижу не Сириуса. Иногда это Рон, иногда Гермиона. Однажды они окажутся на пути зелёной вспышки, и я опять не успею. Эта мысль не даёт покоя ни днём, ни ночью. Если бы хоть раз я мог остановиться. Замереть и дать себе хотя бы осмыслить случившееся. Секунду на подумать, большего я не прошу. Как заносчиво гордиться храбростью и безрассудством Гриффиндора. Что толку от умений и громких слов, когда одна жалкая иллюзия способна отобрать семью. Нет никакой избранности. Есть лишь глупый, заносчивый Поттер. Тот, кто не смог. В стенах замка можно тешиться победами в квиддиче или стычками со слизнями, но на войне, настоящей, той, что уносит жизни, я просто жалкий сопляк. Я знаю, что осталось недолго до войны. Она таится в тенях Лютного, в переглядываниях взрослых, в давящей тишине Дырявого котла. Я должен стать сильнее. Чтобы больше никто не погиб на моих глазах. --- Со стороны спален послышались шаги. За пять лет я научился различать однокурсников по скрипу ступеней. Чуть неуклюжие и тяжёлые у Невилла, почти такие же, но торопливые у Рона, а мягкая, но решительная поступь была присуща лишь Гермионе. Она вынырнула из-за угла, и наши глаза встретились. На секунду она замерла, потом быстро направилась ко мне. Проходя мимо, Гермиона опустила руку мне на макушку, легонько встряхнула волосы и села в кресло, сразу подогнув ноги под себя. — Ты не спишь. — Как и ты. Она толкнула меня в плечо. Я опёрся спиной о её кресло, продолжая сидеть на полу перед камином. Гермионе не нужно было видеть моё лицо, чтобы знать, что на нём. Из нас троих она всегда была самой чувствующей. — Я спала, но… — она замялась, и я услышал, как скрипнуло кресло, — но проснулась. Мы оба знали зачем. Каждую ночь я уходил с ними, ложился в постель и вставал. Каждую ночь она приходила проверить меня. — Тебе нужно отдохнуть, Гарри. — Я не могу. — Гарри, так не может продолжаться, ты похож на… — Я не могу спать, — я опять зажмурился, — я не могу. — Это ненормально, — она подалась вперёд, голос стал твёрже. — Ты не спишь, не ешь, срываешься на каждом, кто разговаривает с тобой больше пяти минут. Боже, ты наорал на Макгонагалл! Твоя бессонница и одержимость Малфоем… — Я им не одержим! Хорёк шарится по Хогвартсу, вынюхивает и готовит что-то... — Мы следили за ним в Отделе Тайн, — устало произнесла подруга. — И что? — Ничего. Он ведёт себя так же, как всегда. Я не думаю, что он и вправду что-то затевает. Я имею в виду, что-то большее, чем обычно. — Вы смотрите, но не видите. Гермиона, я знаю. Помнишь, что он говорил в поезде? «Я тебя ещё сцапаю, Поттер, не беспокойся!» Где-то внутри себя я уверен: теперь Малфой — не просто мерзкий хорёк. Он — опасность. Для нас и для школы. Гермиона не ответила, и в гостиной повисла тишина. Не давящая, но беспокойная. Я смотрел на огонь и был где-то далеко. Гермиона, кажется, усиленно над чем-то размышляла. Поленья прогорели почти дотла, когда она наконец пошевелилась. — Просто попробуй уснуть. Ради меня. И себя. Она спустила ноги и поднялась. — Мы что-нибудь придумаем. Вместе, хорошо? Я кивнул. Она задержалась на секунду, будто хотела сказать ещё что-то, но передумала. Пожелала спокойной ночи и направилась к спальням. Я вновь остался один. --- Утро встретило меня ярким сентябрьским солнцем, бьющим прямо в глаза. Шея адски болела, ноги затекли, а в лопатку упирался край кресла. Я уснул прямо в гостиной, перед погасшим камином. Голова была тяжёлой, как и тело, мышцы не слушались. Я попытался встать, но завалился обратно. Небрежный Темпус подсказал, что в нашей спальне уж точно ещё спали. Я медленно поднялся и несколько раз потоптался на месте. Ноги нещадно свело. Шее никакая разминка уже не поможет, и, потерев больные мышцы, я побрёл в спальню. Плотные шторы не давали ни шанса солнечному свету, и на пороге я замер, привыкая к темноте. Рон, по-видимому, пытался сползти с кровати: половина его тела уже свисала из-под балдахина. Возможно, сегодняшнее пробуждение друга пройдёт с грохотом. Невилл тихо сопел за шторами своей кровати. В этом году он удивительно тихо спал, что не могло не радовать на контрасте с предыдущими пятью годами. Я переоделся и побрёл в сторону душевых. Наскоро умылся, почистил зубы и несколько раз провёл руками по волосам. В отражении на меня смотрел я. Гермиона видела что-то тревожное, но это был просто я. Без драматичного эффекта тёмных кругов, осунувшегося лица или чего-то в таком духе. Я посмотрел прямо в глаза своему отражению, ища ответ на незаданный вопрос. Пытаясь разглядеть что-то в себе, но сам не понимая, что ищу. Это были просто мои глаза, но чем дольше я смотрел, тем меньше человек напротив был похож на меня. Мне стало жутко, и я, отвернувшись, зашагал прочь. Я вышел в коридор. Спальни ещё тонули в полумраке, но оттуда уже доносилось копошение жаворонков, перешёптывание, грохот упавших в темноте мелочей и бурчание соседей. Я проходил мимо, на ходу подмечая проснувшихся однокурсников. В Большом зале ещё только начинался завтрак, за столами редели первые проснувшиеся, а преподавательский стол был представлен всего тремя учителями. Макгонагалл переговаривалась с мадам Спраут, изредка окидывая зал строгим взглядом. С другой стороны стола сидел Снейп, неотрывно наблюдающий будто за всеми разом и в то же время ни за кем конкретно. Раньше мне редко удавалось заставать заполнение преподавательского стола. Мы втроём влетали в середине завтрака, сразу окунаясь в гомон, смех и аромат блюд. Учителя, часто уже закончившие завтрак, оживлённо вели беседы или покидали стол, уходя готовиться к урокам. В этом году традиция прервалась. Макгонагалл всегда была в зале, возможно, она ночевала в нём, потому что иначе объяснить её раннее присутствие за столом с кубком тыквенного сока невозможно. Снейп всегда сидел абсолютно ровно и никогда не ел. Еда на его тарелке выполняла роль декорации, чтобы хоть как-то вписать его в общий пейзаж. Он редко разговаривал, но сидел почти до конца завтрака. Остальные преподаватели появлялись друг за другом или группками почти в одно и то же время, вместе с большинством учеников. Они рассаживались на свои места и заводили беседы, параллельно одаривая вниманием ароматные блюда перед собой. Дамблдор в этом году, не изменяя своей привычке появляться когда вздумается, тем не менее был более сдержан и молчалив. Кажется, даже бубенчики на его мантии звенели уже не так громко. Иногда он мог не проронить ни слова за завтраком или исчезнуть через пять минут после прибытия. С Гарри он практически не разговаривал. Схватив из вазы тёплую булочку с маком и кубок с соком, я перевёл взгляд на флаги факультетов. Говорит Слизерин: «Буду тех только брать, У кого родовитые предки». Говорит Когтевран: «Буду тех обучать, Что умом и пытливы и метки». Говорит Гриффиндор: «Мне нужны смельчаки, Важно дело, а имя — лишь слово». Говорит Пуффендуй: «Мне равно все близки, Всех принять под крыло я готова». Что-то такое пела старая шляпа несколько лет назад. Когда-то они все слушали ее песню впервые и мечтали оказаться на одном из факультетов. "Только не Слизерин". Я так много раз повторил это в своей голове, что слова буквально звенели у меня в ушах. Факультет злых волшебников, Волдеморта и Малфоя. Что угодно, но не Слизерин. Распределение было таким волшебным, будто кто-то наконец говорит тебе, кто ты такой. Храбрец с факультета Годрика. Можно гордиться бесстрашием и отвагой. Ты рождён для подвигов. Сейчас мне казалось, наверное впервые, что распределение — это проклятие. Клеймо, которое Хогвартс даёт тебе раньше, чем ученики. Хвалёная отвага не дала ничего, кроме опрометчивой, мальчишеской горячности и слепого эгоизма. Герой с факультета Годрика. Тошно, аж блевать тянет. В зале полы не скрипят, поэтому появление Рона и Гермионы осталось незамеченным. Рон плюхнулся на скамью рядом со мной, едва не смахнув локтем мой кубок с соком. — Спасибо, что занял место, дружище, — бросил он, хватая с тарелки кусок пирога. — Век не забуду твоей самоотверженности. — Ради тебя хоть на уши встану, — ответил я, но сарказм вышел бледным. Гермиона села с другой стороны, аккуратно разложив свитки. Волосы у неё топорщились во все стороны, и она привычным жестом убрала выбившуюся кудряшку. — Мне было вкусно и в классическом варианте, — заметил я. Она посмотрела на мою тарелку, потом на свои волосы, потом на меня. — Очень смешно. - Скривилась она и стряхнула крошки с волос, - Кстати, как ты провел ночь? — Не начинай. Она закатила глаза. Рон тем временем отвлёкся на свою главную проблему: отросшие за лето волосы падали ему на лицо при каждом наклоне к тарелке. — Ты бы хоть заколку попросил у Джинни, — сказал я. — Отвали, — он откинул чёлку резким движением головы, но через секунду она снова упала. — Девочки, вам нужно сменить стилиста. Ответ пришёл мгновенно: Рон толкнул меня в плечо, а Гермиона с другой стороны отвесила лёгкий подзатыльник. Зал постепенно наполнялся. Вокруг летали зачарованные бумажные журавлики, кто-то сзади взорвался хохотом — Симус пролил на себя чай и теперь яростно отряхивал мантию, оборачиваясь к Дину с требованием возместить ущерб. Парвати болтала с Джинни, поглядывая в сторону стола Хаффлпафа, а Лаванда что-то оживлённо рассказывала Невиллу, который кивал с таким видом, будто понимал каждое слово. — Слушай, — Рон отвлёк меня от разглядывания зала. — Я вчера до полуночи сидел над картой звёздного неба. Ты видел, где Меркурий, что ты написал? — В Раке, — уверенно сказал я. — И это значит… — В Раке? — перебил он. — У тебя что, карта перевёрнутая? Меркурий в Близнецах. — В Раке. — В Близнецах. — Меркурий не может быть в Близнецах в это время, ты точно знаешь, как выглядит Меркурий? — я потянулся к его пергаменту. — А по-твоему, он может быть в Раке, когда Рак вообще на другой стороне? Мы одновременно уставились на карту, которую он развернул на скамье. Чёртов Меркурий красовался ровно посередине, и я никак не мог понять, к какому созвездию его приписать. — Гермиона, скажи ему, — Рон дёрнул её за рукав. Она, не отрываясь от свитков, начертила палочкой в воздухе какую-то загогулину. — Вы оба правы. — Так не бывает, — возмутился я. — Ещё как бывает. Меркурий на границе двух созвездий, а точное положение зависит от времени наблюдения. Профессор Синистра говорила об этом на прошлом занятии, но вы, как всегда, писали записки. — Ничего я не писал, — буркнул Рон. — Ты рисовал снитч на полях. - Заметила она не поднимая головы. Он виновато замолчал. Лаванда, услышавшая наш спор, перегнулась через Невилла: — А я читала, что Меркурий в Близнецах сулит удачу в любви. Так что если вы оба правы, значит, удача будет и в делах, и в любви. Или в делах любовных! - С глупым смешком припечатала она. — Идеально, — протянул Рон. — Я тогда и с астрономией разделаюсь, и девчонку заведу. Гермиона швырнула в него свёрнутым пергаментом. — Твоя удача закончится с первой же контрольной! Я смотрел на них и чувствовал, как напряжение в плечах отпускает. Спор о Меркурии, дурацкие подколы, Лаванда с её гороскопами, Рон, упорно не замечающий Лаванду — всё это было настолько привычным, что на секунду я почти поверил: ничего не изменилось. Такие моменты даровали глоток свежего воздуха. Что-то оставалось прежним и иногда увлекало так, что я забывал о реальности. Внезапно со стороны преподавательского стола послышался грохот. Все смолкли и резко повернули головы на звук. Упало кресло, на котором сидел Снейп, а он сам каменным изваянием стоял рядом. Выглядел он будто проглотил кол, настолько неестественно была выпрямлена его спина. Бледная кожа покрылась испариной, а грудь ходила ходуном. Он смотрел куда-то вдаль. Ещё секунда — и его взгляд остановился на мне. Я тоже смотрел на него, и в момент, когда наши взгляды пересеклись, он развернулся, взмахнул полами мантии и вылетел из зала. Я был в замешательстве. В одну секунду мир вновь вернулся к надвигающейся войне и липкому чувству чего-то дурного.