Тени вишнёвых ветвей

      Готей Тринадцать испокон веков вставал на защиту Общества душ. Миссией каждого шинигами было без раздумий устранить угрозу или, если понадобится, отдать свою жизнь за благое будущее.       К бойцам из благородных кланов всегда проявляли повышенное внимание. Обычные души и шинигами пристально оценивали их исполнительность, самоотверженность и почитание правил Общества душ. И клан Кучики, конечно, не был исключением. Пристальное внимание усиливалось еще и тем, что после кровавой войны с квинси Рукия заняла пост капитана тринадцатого отряда. Присутствие сразу двух Кучики в Готей Тринадцать заставляли завистников смотреть на них издалека, в ожидании момента, когда они ошибутся.       Весной солнечная погода изредка баловала Общество душ теплом. Бьякуя шел по саду, под подошвами его сандалий тихо шуршал мелкий гравий. В воздухе витал терпкий аромат цветущих глициний, а легкий ветерок шевелил края его хаори. Он направлялся в бараки своего отряда, где его ожидала вечно растущая гора работы. Быть капитаном — значит не только овладеть банкаем, сражаться с противниками, но и разбираться с бесконечными обязанностями.       — Капитан! — послышалось откуда‑то издалека.       — Что, Ренджи?       Мужчина остановился, а уже через несколько секунд перед ним стоял его лейтенант.       Нетрудно догадаться, что Абараи спешил: его дыхание было сбивчивым, волосы выбивались из хвоста, а на лбу поблескивали выступившие капли пота. Капитан первого отряда просил передать вам это, — он протянул темно-синий конверт, украшенный символикой первого отряда — хризантемой, высеченной в позолоте. Шинигами был уверен, что в нем лежал приказ. Взяв его в руки, он деликатно вскрыл конверт и вытащил бумагу. Глаза Бьякуи бегали по строчкам, а на лице не отразилось ни одной эмоции. В документе он быстро выделил главное:       «…В связи с повышенной активностью пустых в южной части Руконгая приказываю:       — направить капитанов шестого и тринадцатого отрядов в лице Бьякуи Кучики и Рукии Кучики для стабилизации и контроля ситуации.       По завершении миссии подать отчет в казармы первого отряда лейтенанту Нанао Исэ.

Капитан первого отряда — Кёраку Шунсуй.»

      Сквозь бумагу просвечивался маленький квадрат, и Бьякуя перевернул лист. На маленьком тёмно‑синем стикере красовалась надпись: «Удачи вам с Рукией! <3».       «Он что, серьёзно?» — он медленно сжал стикер, словно тот оскорблял сам факт его существования.       — Так что там, капитан? Мы выдвигаемся на задание? — напомнил о себе Абараи.       — Нет, приказ отдан мне и Рукии. Ты не знаешь, где она сейчас?       — С утра мне передали, что она осталась в поместье клана из‑за плохого самочувствия.       «Это на нее не похоже», — подумал он.       — Приступай к тренировкам, Ренджи, а я пока сообщу Рукии о задании.       — Есть! Но… Вы разве не шли в кабинет работать?       — Без капитана одиннадцатого отряда я не могу завершить часть отчетов. Он, как обычно, отсутствует.       — Понятно…       Лейтенант не успел поклониться, как капитан уже исчез.       Бьякуя вновь направился по саду, однако уже не в рабочий кабинет, а в своё поместье. Для него новость об отсутствии Рукии на посту казалась странной. Он считал её одной из самых трудолюбивых капитанов, которые никогда не оставят своих подчинённых с кучей работы. Мужчина знал, что она задерживается допоздна, работая с документами, иногда — потому что проводит тренировки по чьей‑то просьбе, а иногда потому, что просто хочет стать сильнее. Бьякуя восхищался усердием Рукии в оттачивании своего банкая, стремлении обрести больше силы, чтобы защитить своих друзей и подчинённых. Но в то же время в нем проскальзывала нотка беспокойства: ведь один из самых прекрасных банкаев, что он видел, мог с лёгкостью убить её.       Когда‑то давно Бьякуя похоронил Хисану, и оттого в потёмках души определённо жил страх похоронить и Рукию. Часто он оправдывал своё желание оберегать её обещанием покойной жене позаботиться о ней, но наглая ложь самому себе отдавалась странным чувством в груди.       Рукия давно перестала быть для него лишь обещанием. С годами он начал смотреть на нее по‑иному: некогда юная душа превратилась во взрослую девушку — личность, со своим характером, мнением, преимуществами и недостатками. Страх перед новыми чувствами часто окутывал Бьякую, но в тех же потёмках души он готов признать, что принимает девушку такой, какая она есть полностью. И эти чувства давно перестали быть братскими.       Вот только… что думает сама Рукия?       Она никогда не пыталась пересечь родственную черту, никогда не лезла в душу, не задавала вопросов. С Ренджи он видел её другой — живой, яркой, весёлой, задорной. Девушка дурачилась с лейтенантом, они показывали друг другу смешные рожицы и языки; иногда ему доставались даже подзатыльники. Бьякуя не ревновал. Он просто запоминал каждое такое мгновение слишком отчётливо.       Перемещаясь с помощью сюмпо по крышам зданий, он быстро добрался до поместья клана. У центрального входа стоял управляющий поместьем — седовласый мужчина в строгом кимоно казался продолжением самого поместья — молчаливым, вечным, знающим все его секреты.       — С возвращением, господин, — дворецкий поклонился при виде главы клана. — Могу вам сейчас чем‑то помочь?       — Рукия у себя?       — Да, госпожа сегодня не покидала своей комнаты.       — Она просила чего-нибудь?       — Нет.       Мужчина молча прошёл вглубь территории и направился к дому Рукии. По пути он бросил взгляд на свой любимый пруд с карпами и сакуру, которую ласкал лёгкий весенний ветерок. Торопливым шагом он приближался к дому девушки. Только поднеся руку к сёдзи, из‑за неё послышалось:       — Не входите, брат!       — Что?       Бьякуя замер. Ладонь, уже готовая толкнуть сёдзи, повисла в воздухе. Тонкая перегородка вдруг показалась непреодолимой стеной. Он услышал, как дрожит ее голос — не от страха, а от чего‑то иного, почти отчаянного.       — Прошу Вас, не входите!       Бьякуя смотрел на дверь не понимая, в чем дело. Реяцу в порядке, однако голос девушки дрожал.       — Рукия, ты в порядке? Тебе нужен доктор или что-то случилось?       — Брат, все в порядке, ничего не надо! Я выйду к ужину!       Мужчина простоял перед дверью ещё около минуты в полном замешательстве. Он никогда не попадал в такую ситуацию, и ладно, если бы там был Абараи — он бы просто вошёл, не раздумывая. Но Рукия — девушка, и он учитывал это, уважал её личное пространство. Не понимая, что делать в такой ситуации, он развернулся и пошёл к выходу, где последний раз видел управляющего.       — Господин?       — Направь лекаря в комнату Рукии. Ей приносили завтрак или обед?       — Есть! Нет, госпожа пропустила приемы пищи, а от того, что мы принесли ей — отказалась.       — Отправьте ко мне лекаря после осмотра сообщить результаты. И подготовьте к ужину любимые блюда Рукии.       — Понял! — дворецкий тотчас исчез.       Бьякуя направился в свои покои. В его мыслях крутились самые разные причины — от самых простых до абсурдных, таких, которые бы заставили его влететь в ее комнату несмотря на все предрассудки и удостовериться, что с ней все в порядке.

***

      Тем временем в комнате госпожи Кучики творилось нечто странное. С утра она проснулась, приняла ванну, а во время переодевания, присмотревшись к себе в зеркало, выдохнула: — Я совсем некрасивая… Брат точно никогда не обратит на меня внимания!       Недавнее воспоминание отозвалось в девушке болью: они с братом последовали на мероприятие для семей-аристократов, где была неописуемой красоты девушка. Рукия не знала ее, но ее образ предательски застыл у нее в голове — высокая, худенькая, с длинными блондинистыми волосами. У нее было изящное платье, подчеркивающее фигуру, красивый макияж. Шинигами часто ловила взгляд брата, направленный на нее.       Ее мысли о Бьякуе были словно запретный плод, вечно висевший соблазном в голове. Раньше она смотрела на него издалека, боясь приблизиться, напомнить своим присутствием о старой ране на сердце мужчины. Сейчас ей казалось, она видит подтекст там, где его нет. Перед сном воображение предательски рисовало картины: тёплые руки, осторожное прикосновение к талии, дыхание у виска. Она представляла, как прижмется щекой к его плечу — и исчезнет в его запахе, в его спокойствии, в нём самом.       Когда она была лейтенантом капитана Укитаке, у неё было полно работы: она возвращалась домой поздно и редко пересекалась с братом. Но с повышением до капитана тринадцатого отряда они стали часто встречаться — на собраниях, за ужином, иногда приходили домой в одно и то же время. Рукия нередко замечала, как брат кормит карпов в пруду и любуется сакурой, когда‑то посаженной им с Хисаной.       Девушка, пусть и плохо помнила сестру, всё же сохранила в сердце её образ — доброй, нежной и болезненно хрупкой. Она верила в любовь брата к Хисане и не сомневалась, что он любит её до сих пор. Прошло пятьдесят лет, а он так никого и не привёл в клан — даже намека не было! А Рукия… Она не могла лукавить перед собой, не могла не осознавать правды: она завидовала сестре, которая, пусть недолго, но всё же смогла стать любимой брата.       «Я никогда не сравнюсь с ней! Я такая эгоистка!» — звонко звучало в её голове, пока слезы оставляли влажные дорожки на щеках.       Внезапно перед дверью её комнаты появилась знакомая реяцу. Она тотчас узнала в нем семейного лекаря.       — Госпожа Кучики! Простите за беспокойство, это лекарь Идзуми. Прибыл по поручению господина Кучики, разрешите войти?       На лице Рукии застыло удивление, а когда она огляделась вокруг — ее охватила паника.       «Вот чёрт! Ну я же сказала, не надо! Так, надо быстро скинуть все вещи в одно место и накрыть их чем-нибудь!»       Она быстро привела в исполнение намеченное, попутно вытирая глаза краями хаори. Сделав глубокий вдох, она произнесла как можно спокойнее:       — Входите!       Их семейного лекаря она знала давно — он был одним из немногих в Обществе душ, кто по-настоящему горел лечебным делом. Они познакомились в день её принятия в клан и, увидев сейчас разбросанные по полу вещи, недавно покрасневшие глаза и её подавленное настроение, застыл в удивлении.       — Госпожа, расскажите, что вас беспокоит?       — Ничего такого, господин Идзуми…       — Ну что вы, не стоит обращаться ко мне так официально! Расскажите, я помогу вам. — Он присел рядом с ней и протянул приоткрытую бутылку воды.       — Ох, знаете, иногда в груди так сжимается, сердце бешено стучит и кровь приливает к щекам, а в голове становится пусто. У вас есть что‑нибудь от таких симптомов? Еще мне кажется, что мой взгляд на некоторые вещи исказился, я не могу понять красивая ли я…       Мужчина посмотрел на нее серьезно, а через секунду хмыкнул.       — От таких симптомов, госпожа, лекарства не изобрели. Но болезнь эта… весьма приятная. И не переживайте, вы очень красива, госпожа!       — Как не изобрели? И что же я теперь всегда так буду себя чувствовать? — Она подскочила с места, в её глазах сияли последние лучи надежды.       — Пока не могу сказать вам, но, возможно, при благом стечении обстоятельств, вы скоро сами всё поймёте!       — А вы точно доктор?..       — Аха‑ха! Ну что вы, госпожа, конечно! — Он встал с подушки и направился к выходу. — Прописываю вам хорошо спать, правильно питаться и побольше отдыхать! Вы стали похожи на призрака со своей работой, а нашему клану давно не хватает госпожи — всё такой же озорной, в меру стеснительной и трудолюбивой. Я передам господину, что всё в порядке, не переживайте. — Он улыбнулся и вышел за дверь. Спасибо! — бросила вдогонку Рукия.       После его ухода с плеч будто рухнул камень, но груз на сердце все еще давил. Она рухнула на футон и зацепилась взглядом за зеркало.       «О ужас!»       Она выглядела как панда! Недавно она была с Рангику в мире людей по заданию, но рыжеволосая бестия не оставила Рукии выбора — и они отправились по магазинам. Шинигами заглянули в отделы косметики, нижнего белья и одежды, и из каждого бутика что‑нибудь прикупили. Рангику вынесла целую гору пакетов, а у Рукии оказались лишь небольшие покупки: традиционное платье, кружевной комплект темно‑синего белья и тушь… Которую она нанесла сегодня утром перед работой, расплакалась — и никуда не пошла из‑за комплексов.       «Кошмар! То есть всё это время на мне была размазанная тушь? Стыдоба! Так вот отчего он улыбался…! Какой стыд!»       Рукия принялась быстро собирать салфетки с пола и остальные раскиданные вещи.       Господин Идзуми незамедлительно направился в покои главы клана. Занимая должность лекаря клана Кучики, он хорошо изучил своих подопечных: наблюдал за ними со стороны, знал их болезни, предрасположенности и даже вкусовые предпочтения. Для него госпожа Рукия была хрупкой, тонкой девочкой — и он не успел оглянуться, как она превратилась в настоящего белого лебедя: окрепла, вытянулась, похорошела.       — Господин Кучики! Прибыл лекарь, я вернулся от госпожи Рукии!       — Докладывайте, — не открывая сёдзи, ответил Бьякуя. Он продолжал заниматься своим любимым делом — каллиграфией. Это занятие успокаивало его, приводило мысли в порядок, структурировало их.       — Мне кажется, я выяснил, в чем недуг госпожи, господин!       — Ну и в чем же?       — В сильных чувственных переживаниях! — От услышанного у Бьякуи съехала кисточка, оставив на бумаге кривую линию.       — Чувственных переживаниях? — Он нахмурился. — Почему вы так уверены?       — Госпожа, как мне кажется, заинтересовалась кем‑то. — Лекарь определённо знал, кем, и комичность ситуации в его голове зашкаливала. — Она плакала, все глаза в туши, спросила, красива ли она, и…       — И что вы ответили?       — А? Что госпожа очень красивая!       Бьякуя знал, что Рукия не поведётся на эти слова. Вокруг неё много модниц — обычные девушки-шинигами из Готей Тринадцать, яркая Мацумото и даже Нанами с Хинамори внезапно начали интересоваться стилем. Рукия не была похожа на них. Она была обычной девушкой из Руконгая, не обладающая внешностью модели. Однако Бьякуе это было и не нужно. Он питал нежные чувства к Рукии не потому, что она была проста, а потому, что она просто была. Мужчина находил её милой, красивой, видел в ней женственность, замечал изящество в её жестах.       — Что-то еще?       — Я прописал ей сон, хорошо питаться и отдыхать побольше. Настоятельно рекомендовал ей посетить сегодняшний ужин.       — Можешь идти.       — Есть!       Лекарь ушёл, но оставил в голове Бьякуи тысячу размышлений. Он вновь взял лист бумаги, кисть, чернила и принялся выводить иероглифы.       «Понравился кто‑то? Что это за паршивец, раз она льёт по нему слёзы? Я не могу допустить, чтобы Рукия попала в плохие руки — ни как глава клана, ни как её старший брат»       Однако кисточка вновь соскочила с заданного курса. Под крепкими пальцами мужчины она сломалась пополам, а его лицо исказилось недовольством. Странное чувство отзывалось пустотой в груди — как у пустых, только природа его была иной.       «Почему это вызывает у меня недовольство? Неужто я желаю, чтобы её смех звучал лишь для меня? Глупец.»       На секунду он представил, как было бы замечательно просыпаться с Рукией по утрам. Как она безмятежно спит у него плече, как её волосы рассыпаются по подушке, а ладони скользят по его груди, как утренние лучи стучатся в окно и танцуют на стенах.       Внизу болезненно нарастало напряжение, и Бьякуя обессиленно посмотрел в потолок. Он дал обещание покойной жене оберегать Рукию, защищать её. Но вместо этого в его голове всплывали фантазии, а кровь приливала к нижней части тела.       «Безумец…»       Он поднялся и направился в свою ванную комнату. Сняв форму шинигами, носки и перчатки, обнажённый встал под душ. Включил горячую воду — та испускала пар, слегка обжигая кожу. Разные мысли продолжали преследовать Бьякую, и он не мог им противиться: не мог допустить, чтобы кто‑то другой коснулся его маленькой гордости; не мог позволить отдать невинность Рукии кому‑то иному; не мог представить, как другой мужчина видит её улыбку, большие синие глаза, в которых он сам часто замечал сияние звёзд. В глубине души он был жаден и раз за разом воображал: как снимает с Рукии форму, укладывает на футон, осторожно избавляет от носков, белья; как прижимается к её маленькой аккуратной груди, ласкает её губами…       Бьякуя сжал горячую плоть в ладони. Перед глазами давно стояла пелена тумана, в центре которой мерцал образ желанной женщины. Ритмичные движения рук вели к неизбежному финалу — пока он не достиг предела и не излился.       Стоя под горячим душем, опустошенный и напряженный, он задумался:       «Но как я могу?»