Точка невозврата

***

      Длинный день наконец закончился. Бесконечная вереница незнакомых чопорных людей на приёме матери наконец закончилась. Впереди ждала только целая ночь сна — такая редкая и желанная в её работе.       Таксист молчал, и Джулс была этому рада. Она спокойно сидела на заднем, прислонив голову к дверце.       За окном проплывали огни города — размытые жёлтые пятна фонарей, неон вывесок. Где-то далеко мигал синий маячок скорой, и она машинально проводила его взглядом, привычка, от которой невозможно избавиться. Гул мотора действовал убаюкивающе, тёплый воздух из печки тянул запахом дешёвого освежителя и старой обивки. Она уже почти провалилась в спасительную темноту, веки тяжелели, мысли становились вязкими и медленными.       А потом мир взорвался.       Визг тормозов ударил по ушам раньше, чем она успела что-то понять. Пронзительный, нечеловеческий вой металла о металл. Слепящий свет фар ворвался в салон через боковое стекло, выхватив из темноты её собственное отражение — расширенные зрачки, приоткрытый рот.       Удар пришёлся в бок.       Её тело швырнуло вперёд, инерция скрутила позвоночник, плечо врезалось в дверцу с такой силой, что из глаз посыпались искры. Голова мотнулась в сторону, затылок встретился с пластиком — глухой, мокрый звук, от которого всё поплыло. Где-то на грани сознания она услышала собственный крик, короткий и сдавленный, смешавшийся с грохотом сминаемого металла. Стекло разлетелось миллиардом осколков, рассыпавшись по сиденью, по её волосам, по коленям. Машина крутанулась вокруг своей оси, и Джулс показалось, что время растянулось — она чувствовала каждый микросотрясений, каждый удар собственного тела о салон.       А потом всё кончилось.       Тишина наступила не сразу. Сначала был звон — высокий, пронзительный, заливающий уши, как вода. Она слышала его где-то внутри себя, смешанный с собственным сердцебиением, слишком быстрым, слишком громким. Потом звон начал затихать, уступая место другим звукам: шипение пара из-под капота, капающая жидкость, скрип деформированного металла, который всё ещё остывал после столкновения.       Джулс открыла глаза — она не помнила, когда их закрыла.       В салоне пахло гарью, бензином и чем-то сладковатым — антифризом, поняла она отстранённо. Таксист не двигался. Его силуэт застыл за рулём, голова неестественно склонена вперёд, лоб упирается в подушку безопасности, которая так и не сработала должным образом. Лобовое стекло превратилось в паутину — сотни мелких трещин, расходящихся от одного центра, как паутина. В уличном свете, пробивающемся сквозь них, всё казалось разбитым, фрагментированным.       Она моргнула, пытаясь сфокусироваться. Голова гудела, но она чувствовала свои пальцы — пошевелила ими, сжала в кулак, разжала. Чувствовала ноги — ступни упирались в пол, колени ныли, но слушались. Вроде цела.       Джулс провела рукой по лицу — ладонь стала влажной. Она опустила глаза и увидела кровь. Свою или чужую? Она не могла понять. Где-то на лбу саднило, но боль казалась далёкой, неважной.       Она повернула голову в сторону водителя. — Эй… — голос вышел хриплым, горло саднило. — Вы в порядке?       Таксист не ответил. Его руки всё ещё сжимали руль — судорожно, побелевшие костяшки. Джулс потянулась к нему, пальцы нащупали шею. Пульс. Есть.       Она уже открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, когда взгляд упал на вторую машину.       Та стояла в нескольких метрах, вмятая в бок их такси. Машина была дорогой — тёмный седан, блестящий даже под тусклыми фонарями. Передняя часть превратилась в гармошку, капот загнулся вверх, из-под него валил густой пар, смешанный с едким дымом. Фара разбита, осколки стекла рассыпаны по асфальту, поблёскивают в луже вытекающей жидкости. Пассажирская дверь распахнута настежь.       А на водительском сиденье — человек.       Мужчина, лет сорока пяти, дорогой костюм, галстук, сбившийся на сторону. Его голова неестественно склонена набок, почти касается плеча. Лицо бледное, слишком бледное, даже в тусклом свете. На лбу зияет глубокая рассечина — кровь течёт по виску, собирается в каплю на мочке уха, срывается вниз, на воротник белоснежной рубашки, превращая её в алую.       Джулс не помнила, как открыла дверь. Не помнила, как вышла из машины. Ноги дрожали, колени подкашивались, но она бежала. Всё тело ломило, в боку кололо, но она не чувствовала боли. Инстинкты — выучка, впаянная в кровь, — включились раньше, чем мозг успел осознать, что она делает.       Она распахнула дверь водительской стороны. Металл жалобно скрипнул. — Эй! — её голос сорвался на хрип, она сглотнула, попробовала снова. — Эй, вы меня слышите?       Мужчина не отвечал. Грудь поднималась и опускалась — но это было неправильное дыхание, слишком частое, поверхностное, со свистом на выдохе. Она нащупала пульс на шее — пальцы скользнули по липкой коже. Слабый. Нитевидный. Частый.       Она откинула голову мужчины назад, освобождая дыхательные пути, склонилась, слушая. Хрип. Влажный, булькающий хрип в груди. — Гемоторакс, — холодно констатировал внутренний голос. — Или пневмоторакс. Кровь в плевральной полости. Если не дренировать — лёгкое схлопнется.       Она оглянулась на такси — водитель всё ещё не двигался, его силуэт застыл в неестественной позе. Вокруг ни души. Дорога была пустынной — какая-то промышленная зона, склады, гаражи, редкие фонари, отбрасывающие длинные чёрные тени. Вдалеке, за поворотом, мелькнули фары, но быстро скрылись.       Достала телефон. Трясущимися руками, с которых всё ещё капала чужая кровь, набрала 911. — ДТП, — голос звучал чужим, механическим, но ровным. — Перекрёсток… — она подняла голову, прочитала название на покосившемся столбе. — Нужна скорая. Двое пострадавших. Один в тяжёлом состоянии, подозрение на гемоторакс, второй…       Она посмотрела на таксиста. Он даже не шевелился. — Второй без сознания.       Диспетчер что-то говорила, но Джулс уже не слушала. Она сбросила вызов, сунула телефон в карман и снова опустилась на колени рядом с мужчиной.       Его лицо становилось серым. Она это видела — каждый день в отделении. Цвет, который появляется, когда давление падает, когда организм сдаётся. Губы синели, ногти на руках, безвольно лежащих на коленях, тоже. — Держитесь, — сказала она, хотя он её не слышал. — Скорая уже едет. Держитесь.       Она сжала его ладонь. Холодную, липкую. Нащупала пульс — ещё слабее. Сзади хрустнул гравий. Она обернулась — таксист выбрался из машины. Шатался, держался за дверцу, лицо бледное, на лбу ссадина, но глаза осмысленные. — Живой? — спросил он, глядя на мужчину. — Пока да, — ответила Джулс.       Она смотрела на мужчину, на его неестественно бледное лицо, на то, как западает грудная клетка на вдохе, и считала. — Скорая будет через десять минут. Минимум.       Она подняла глаза к небу, затянутому низкими облаками, которые подсвечивались снизу оранжевым — городским заревом. Холодный ветер трепал волосы, в которых хрустели осколки стекла.       Она уже знала: они не успевают. И где-то глубоко внутри, в той части сознания, которая всегда оставалась холодной и расчётливой,       она начала готовить себя к тому, что этот пациент станет ещё одним, чьё имя она не запомнит, но чью смерть будет помнить всегда.       Сирена зазвучала где-то далеко, сначала едва различимая за шумом ветра и собственным сердцебиением. Джулс услышала её раньше, чем увидела свет — профессиональная привычка, натренированное ухо, которое выделяло звук скорой среди любого шума. Она подняла голову, вглядываясь в темноту. — Сюда! — крикнуть она не могла — голос садился, горло сжималось от напряжения. Она просто подняла руку, в надежде, что её заметят.       Синий маячок вынырнул из-за поворота, разрезая ночь пульсирующим светом. Машина скорой — большая, белая, с грязными боками — остановилась в нескольких метрах от места столкновения. Двери распахнулись одновременно, и Джулс увидела знакомые силуэты: двое в синих куртках, один с чемоданом, второй катит носилки. — Что тут у вас? — фельдшер — коренастый мужчина лет сорока с усталым лицом — опустился на колено рядом с ней. — ДТП, лобовое столкновение, — голос Джулс звучал ровно, механически, словно она сдавала зачёт. — Мужчина, около сорока пяти, без сознания. Дыхание поверхностное, хрипы, подозрение на гемоторакс. Пульс нитевидный, давление…       Она запнулась. Она не измерила давление. У неё не было тонометра. — Пальпаторно — около восьмидесяти, — добавила она быстро. — Нарастающая гипоксия, цианоз губ и ногтевых фаланг.       Фельдшер бросил на неё быстрый взгляд — оценивающий, профессиональный. Заметил кровь на её руках, на лице, на одежде. — Вы пострадавшая? — Да, — Джулс качнула головой. — Я ехала в такси на заднем. Я врач.       Слово «врач» сработало как пароль. Фельдшер кивнул и больше не задавал вопросов. — Кислородную маску, — скомандовал он напарнице — молодой девушке с короткой стрижкой. — И приготовь вакуумный матрас.       Дальше всё завертелось. Джулс отступила на шаг, наблюдая, как фельдшеры перехватывают инициативу. Кислородная маска легла на лицо мужчины, монитор запищал, высвечивая цифры — сатурация упала до восьмидесяти трёх. Слишком низко. Слишком быстро. — Давление девяносто на шестьдесят, — сказала девушка-фельдшер. — Пульс сто двадцать. — Гемоторакс, — повторила Джулс тихо, ни к кому не обращаясь.       Фельдшер взглянул на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — согласие? Обречённость? Он знал так же хорошо, как и она: без торакоцентеза, без дренирования плевральной полости, этот пациент не дотянет до больницы. — Грубые аускультативные данные? — спросил он. — Свист на вдохе, влажные хрипы, — ответила Джулс. — Дыхание отсутствует слева.       Фельдшер выругался сквозь зубы. У них в машине не было всего необходимого для полноценного дренирования — стандартная укладка скорой, набор для экстренной декомпрессии, но не больше. И до ближайшей больницы — двадцать минут, если гнать с мигалками. — Погружаем, — сказал он. — Поехали.       Джулс сделала шаг вперёд, не думая. Её тело двигалось быстрее, чем мозг успевал просчитывать последствия. — Я с вами, — сказала она.       Фельдшер поднял бровь. — Я работаю в Сикрест, — добавила она быстро. — Отделение неотложной помощи. Я могу помочь.       Он посмотрел на неё — на разбитую губу, на рассечение на лбу, из которого всё ещё сочилась кровь, на руки в чужой крови — и, кажется, хотел возразить. Но потом перевёл взгляд на пациента, чья сатурация продолжала падать, и кивнул. — Залезай.       Машина скорой пахла дезинфекцией, кровью и страхом — запах, который Джулс знала слишком хорошо. Она сидела на откидном сиденье в тесном пространстве, пристёгнутая ремнём, пока машина неслась по ночному городу, подпрыгивая на лежачих полицейских и закладывая виражи.       Мужчина лежал на носилках, подключённый к капельнице, к кислороду, к монитору, который пищал с каждой секундой всё более настойчиво. Его лицо теперь было совсем серым, губы синие, веки полуприкрыты — он выглядел как восковая фигура, неживой, неестественный.       Джулс смотрела на цифры. Сатурация: 78. Давление: 85 на 55. Пульс: 135. — Плохо. — сказала она.       Фельдшер кивнул, не отрывая взгляда от пациента. В его руках был шприц — что-то для поддержания давления, допамин, наверное. Он ввёл препарат через катетер, но цифры на мониторе даже не дрогнули. — Дай мне аспиратор, — сказала Джулс девушке-фельдшеру. — И иглу калибра четырнадцать.       Та замешкалась, глядя на старшего. — Делай, что говорит, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Она врач.       В руках Джулс оказался набор для торакоцентеза. Она смотрела на него, на иглу, на трубку, на мужчину с западающей грудной клеткой, и понимала: если она не сделает это сейчас, он умрёт в машине. Если сделает — у него есть шанс.       Маленький, но есть.       Она обработала кожу между рёбрами, нашла нужную точку — второе межреберье по среднеключичной линии, справа, потому что левое лёгкое, кажется, уже не дышит. Пальцы скользнули по влажной коже, она чувствовала рёбра, межреберные промежутки, считала про себя. — Прокол. Дренирование. Давление снизится. Лёгкое расправится. — Держите его, — сказала она тихо.       Фельдшер придержал плечи мужчины. Девушка замерла с аспиратором наготове. Джулс сделала вдох. Игла вошла в кожу легко — слишком легко, почти без сопротивления. Она чувствовала, как проходит мышцы, как упирается в париетальную плевру. Ещё чуть-чуть.       Хруст.       Воздух со свистом вышел из плевральной полости — именно тот звук, который она хотела услышать. Влажные хрипы стали тише. Грудная клетка мужчины приподнялась, расправляясь. — Подключай аспирацию, — сказала Джулс, отстраняясь.       Она смотрела, как девушка подсоединяет трубку, как включается аспиратор, как из раны начинает выходить — сначала воздух, потом кровь, тёмная, венозная. Монитор запищал по-другому.       Сатурация поползла вверх. — 79… 81… 84… — Работает, — выдохнул фельдшер.       Джулс откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как руки начинают дрожать — крупно, неконтролируемо, когда адреналин отступает, оставляя после себя пустоту. Она сжала пальцы в кулаки, спрятала их под бёдра, чтобы никто не видел.       Цифры на мониторе продолжали расти. — 86… 89… 92…       Мужчина дышал ровнее. Глубоко. Правильно. — До больницы три минуты, — сказал фельдшер, глядя на неё с новым выражением — уважением, смешанным с чем-то ещё, похожим на облегчение. — Ты молодец.       Джулс не ответила. Она смотрела на лицо мужчины, на то, как медленно возвращается цвет к его губам, как веки начинают подрагивать, и думала о том, что всё это время её собственное лицо было залито кровью, волосы слиплись от неё, одежда пропитана, а она даже не заметила.       Она думала о том, что сегодня была не на смене. Что у неё был выходной. Что она ехала домой, чтобы выспаться, чтобы забыть о больнице хотя бы на несколько часов.       А теперь она сидела в машине скорой, в чужой крови, с трясущимися руками, и везла незнакомого мужчину в приёмный покой. — Я просто хотела спать, — подумала она.       Вслух ничего не сказала. Машина свернула, и впереди показались огни больницы — яркие, белые, слепящие. Сикрест. Её больница. Её отделение. Джулс закрыла глаза на секунду, собираясь с силами. — Ещё немного. Потом можно будет рухнуть.       Она даже не знала, что самое тяжёлое ещё впереди. Машина скорой неслась по ночному городу, и Джулс смотрела на монитор, как на спасательный круг. Цифры росли. Сатурация добралась до девяноста четырёх, пульс замедлился до ста десяти, давление поднялось до девяноста на шестьдесят. Она позволила себе выдохнуть. — Стабилен, — сказала девушка-фельдшер с ноткой удивления в голосе. — Ты сделала это.       Джулс не ответила. Она смотрела на лицо мужчины — серое, но уже не такое мёртвенное. Веки подрагивали, пальцы на руках шевелились. Он приходил в себя. Жил. — До больницы минута, — сказал водитель из кабины.       Джулс расслабила плечи, позволив себе на секунду поверить, что всё закончилось хорошо. Что она успела. Что её руки, её навыки, её проклятая способность оставаться холодной в любой ситуации — всё это сработало.       Монитор пискнул.       Она посмотрела на экран — сатурация всё ещё девяносто четыре, давление девяносто на шестьдесят, пульс сто десять. Всё в норме. Всё хорошо.       Монитор пискнул снова. Дольше. Протяжнее.       Джулс перевела взгляд на мужчину. Его лицо вдруг показалось ей другим — слишком спокойным, слишком расслабленным. Грудная клетка поднималась и опускалась, но движения стали какими-то… неполными. Словно он дышал только половиной лёгких. — Что-то не так? — спросила девушка-фельдшер.       Джулс не ответила. Она наклонилась ближе, всматриваясь в лицо мужчины. Зрачки. Она проверила зрачки. Реагировали. Слабо, но реагировали. Монитор снова пискнул, и на этот раз звук был другим — высоким, настойчивым. Джулс повернулась к экрану. Сатурация: 88. — Что за… — начала она.       Цифры поползли вниз на её глазах. 85. 82. 79. Давление рухнуло — 80 на 50. Пульс взлетел до ста сорока. — У него что-то случилось! — крикнула девушка.       Джулс уже не слышала её. Она действовала на автомате, руки сами потянулись к мужчине, проверяя дыхательные пути, слушая грудную клетку. Хрипов не было. Вообще никакого звука с левой стороны. — Аспирация, — сказала она, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Трубка забилась. Или сместилась. Дай мне шприц.       Фельдшер уже перегнулся через носилки, пытаясь понять, что происходит. — Давление падает, — сказал он. — Быстро. — Я вижу!       Джулс проверила дренажную трубку — из неё ничего не шло. Ни крови, ни воздуха. Она попробовала промыть катетер, но раствор не проходил — словно внутри что-то перекрыло просвет. — Сгусток, — выдохнула она. — Тромб перекрыл трубку. Нужно…       Она не договорила. Монитор завыл. Сатурация: 61. Давление: 60 на 40. Мужчина начал синеть. Не губы — всё лицо, шея, пальцы. Грудная клетка почти не двигалась. Он задыхался, и Джулс видела это, видела каждую секунду, как кислород покидает его кровь, как клетки мозга начинают умирать. — До больницы тридцать секунд! — крикнул водитель. — Дави на мешок Амбу! — скомандовала Джулс девушке. — Вручную! Максимальная подача!       Та набросила маску на лицо мужчины, начала сжимать мешок, но цифры на мониторе даже не дрогнули. Лёгкое не расправлялось. Воздух шёл мимо, уходил в пустоту.       Джулс схватила иглу — вторую, третью — и снова вошла в грудную клетку. В другом месте. На сантиметр выше. Нащупала межреберье, проколола.       Воздух вышел. Свистящий, мокрый. Вместе с ним — кровь. Много крови. Тёмной, почти чёрной. Но было поздно.Монитор запищал протяжно — один звук, который она ненавидела больше всего в своей жизни. Плоская линия. — Нет, — сказала Джулс. — Нет, нет, нет.       Она начала компрессии грудной клетки. Раз, два, три. Слишком глубоко, слишком сильно, рёбра хрустнули под ладонями, но она не остановилась. Четыре, пять, шесть. — Джулс, — голос фельдшера звучал откуда-то издалека. — Семь, восемь, девять. — Джулс, остановись. — Десять! — она крикнула это, даже не заметив. — Он не может…       Фельдшер взял её за запястья. Сильно. Нереально. — Остановись, — повторил он тихо. — Время смерти Двадцать три/одиннадцать.       Она смотрела на линию на мониторе. Прямую. Мёртвую. Потом перевела взгляд на лицо мужчины — спокойное, почти мирное. Синева уже начала отступать, уступая место восковой бледности.       Машина остановилась. Сзади распахнулись двери, и Джулс услышала голоса, топот ног, команды. Кто-то влез внутрь, кто-то закричал, что у них пациент, кто-то начал задавать вопросы.       Она не слышала ничего из этого. Она сидела на откидном сиденье, с руками, которые всё ещё сжимали иглу, и смотрела на мужчину. На того, кого она не спасла.       Она не помнила, как вышла из машины. Не помнила, как кто-то пытался с ней заговорить, как фельдшер положил руку на плечо, сказал что-то про «ты сделала всё, что могла». Она кивнула. Сказала «спасибо». Слова выходили сами, механические, правильные, не имеющие никакого смысла.       Она оказалась в коридоре приёмного покоя, но не помнила, как туда попала. Стены были белыми — слишком белыми, яркими, болезненными. Кто-то пробежал мимо, кто-то крикнул «добрый вечер», кто-то спросил, нужна ли ей помощь.       Джулс покачала головой. Она не чувствовала боли — ни от рассечения на лбу, ни от разбитой губы, ни от ушиба плеча, которое начинало распухать. Она вообще ничего не чувствовала.       Кроме одного.       Внутри, где-то глубоко, в той части сознания, которая всегда оставалась холодной и расчётливой, голос уже начал свою работу. — Ты неправильно выбрала точку. Надо было сделать прокол сразу, не ждать, пока они подъедут. Надо было взять трубку большего диаметра. Надо было проверить проходимость катетера до того, как подключать аспирацию. Надо было, надо было, надо было…       Она прислонилась к стене, закрыла глаза, но голос не замолкал. — Ты врач. Ты должна была предвидеть. Ты знала, что тромбы образуются. Ты знала, что дренаж может забиться. Почему ты не проверила? Почему ты расслабилась? Он умер, потому что ты перестала думать. Потому что ты поверила, что всё хорошо. Ты убила его.       Джулс закусила губу — разбитую, — и почувствовала вкус крови. Своей. Чужой. Она уже не понимала разницы.       Она стояла в коридоре своей больницы, в которой проводила почти каждый день, в одежде, пропитанной чужой смертью, с руками, которые всё ещё пахли антисептиком и кровью, и слушала голос, который говорил ей, что она не справилась.       Что она никогда не справляется.       Что сегодня вечером кто-то потерял мужа, отца, брата — и это её вина.       Она не плакала. Слёзы не приходили. Внутри была только пустота, холодная и тягучая, и голос, который заполнял её, как вода заполняет лёгкие утопающего. — Ты не имеешь права называть себя врачом. Если ты в одиночку, без команды не можешь спасти жизнь.       Она открыла глаза. Коридор был пуст. Все разбежались по вызовам, по палатам, по своим делам. Никто не смотрел на неё. Никто не видел.       Она посмотрела на свои руки — красные, грязные, с запёкшейся кровью под ногтями. Чужой кровью. Кровью человека, который доверился ей. — Я не смогла, — прошептала она одними губами.       Никто не услышал. Она медленно сползла по стене, не чувствуя холода кафеля, не чувствуя ничего, кроме тяжести в груди — не физической, другой. Той, которая появляется, когда понимаешь, что твоих рук, твоего опыта, твоих знаний оказалось недостаточно. — Ты сделала всё, — сказал бы кто-нибудь, если бы увидел её сейчас.       Но она не верила в это. И никто не смог бы заставить её поверить. Потому что правда, которую она знала лучше всех, была проста: пациент не должен был умереть. Он был стабилен. Он был жив. А потом — умер. И она была единственной, кто мог это предотвратить.       Но не предотвратила.       Джулс сидела на холодном полу, прижимаясь спиной к стене, и смотрела в пустоту. Кафель под ней был ледяным — этот холод просачивался сквозь тонкую ткань брюк, забирался под кожу, добирался до костей, но она не чувствовала его. Или чувствовала, но уже не различала — граница между её телом и этим холодом стёрлась, как стираются краски на старой фотографии.       Её трясло — от холода, от шока, от того, что адреналин ушёл, оставив после себя только ясность.       Голос внутри звучал ровно, спокойно, безжалостно — как монитор, который пикает плоскую линию. Он не кричал, не требовал, он просто констатировал факт, снова и снова, зацикленный на одном и том же.       Она закрыла глаза и не открывала их долго. Может быть, минуту. Может, дольше. В темноте под веками кружились красные пятна — отголоски света, который бил в глаза в машине скорой. Или отголоски чего-то другого. Она не знала. — Эй, Томсон. Ты в порядке?       Голос ворвался в её сознание резко, как нож, разрезающий плотную ткань. Джулс с трудом подняла голову — веки тяжёлые, словно к ним привязали грузила, шея затекла от того, как долго она сидела, уронив подбородок на грудь.       Перед ней, склонившись, стояла сестра Чинь. В глазах женщины читалось неподдельное беспокойство — морщинки на лбу собрались в глубокие складки, уголки губ опустились вниз. И понятное дело — Джулс выглядела так себе.       Руки, одежда, даже наспех собранные волосы были в крови — и непонятно, кровь была её или чужой. На лбу виднелась рваная рана — края её припухли и покраснели, вокруг засохла бурая корка, а из самой глубины всё ещё сочилась тонкая струйка, смешиваясь с потом и грязью. Ушиб на левой руке заметно опух — предплечье распухло, кожа натянулась, приобретя нездоровый синевато-фиолетовый оттенок, и каждый удар пульса отдавался тупой, ноющей болью, которую Джулс даже не пыталась замечать.       Джулс сделала многозначительное движение головой — кивок вышел каким-то разболтанным, неуверенным — только непонятно, была она в порядке или нет. — Спенсер, поди-ка сюда!       Медбрат подошёл ближе, кинув удивлённый взгляд на доктора Томсон. В его глазах мелькнуло что-то — испуг, сочувствие, любопытство — и тут же исчезло, сменившись профессиональной невозмутимостью. — Отведи её в стационар в платную палату. Она свободна. Пусть она в порядок себя приведёт, там душ есть. Малиновская на дежурстве, отправлю её, как только с таксистом закончит.       Голос Чин доносился словно издалека, сквозь толщу воды. Джулс слышала слова, но они не складывались в смысл — просто набор звуков, которые нужно было пропустить мимо ушей, потому что сил расшифровывать не осталось.       Спенсер протянул руку. Джулс посмотрела на его ладонь — широкую, с коротко стрижеными ногтями. Потом перевела взгляд на свои руки — грязные, в запёкшейся крови, которая уже начала трескаться на костяшках, оставляя глубокие бороздки, похожие на русла высохших рек. Ей показалось, что она никогда не сможет их отмыть.       Она взялась за протянутую руку, и Спенсер потянул её вверх. Ноги затекли, не слушались — кровь отливала от них за те долгие минуты, что она просидела на полу, и теперь возвращалась колючими иголками, заставляя пошатнуться. Медбрат подхватил её под локоть — здоровый, правый, — удерживая, пока она не обрела равновесие. — Идёмте, доктор Томсон, — сказал он негромко. Она кивнула. Слова всё ещё не приходили.