Песочные часы

Пока Тобирама балансирует между жизнью и смертью, он цепляется за единственную надежду, которая мерцает в его сознании, как последний уголек в угасающем костре: Хирузен. Его видение меркнет, но он молится, чтобы Хирузен повел Коноху с мудростью и состраданием, а сила была смягчена милосердием. Он направлял Хирузена, готовил его, как мог, но сомнения остаются, как старая рана — действительно ли Хирузен будет готов? Поведет ли он деревню к миру или погрузится в те же циклы мести, которые терзали жизнь Тобирамы? Мир вокруг него погружается во тьму, и все же его охватывает осознание неизбежности происходящего... в темноте расцветает ощущение — острое, мгновенное и неожиданное. Он чувствует, как его сознание перемещается куда-то совсем в другое место, и внезапно он оказывается на поле боя. Дезориентация мгновенна и глубока, но к его разуму возвращается ясность, и он видит окружающий мир в виде пяти ошеломляющих осознаний. Во-первых, его тело кажется странным, почти чужим. В его конечностях ощущается какая-то пустота, тревожащее отсутствие боли, которое кажется неестественным. Его кисти расположены так, как будто ими управляет невидимая струна, как будто он просто инструмент — инструмент без воли. Осознание этого будоражит его инстинкты, и ему это ни капельки не нравится. Во-вторых, он чувствует это: хирайшин. Он усовершенствовал дзюцу, которое отличало его в бою... он еще не решил активировать его. Каким-то образом он путешествует против своей воли, привязанный к незнакомому знаку. И страх проникает глубоко в него, чувство, к которому он не привык. Кто осмелился бы использовать его собственную технику, чтобы управлять им подобным образом? И затем, третье осознание обрушивается на него с такой яростью, что у него перехватывает дыхание: отпечаток чакры — поразительно знакомый, незабываемый. Изуна. Это чакра, с которой, как он думал, он больше никогда не столкнется, чакра, с которой он однажды столкнулся со смертельной целью, без права на сомнение или прощение. Как он мог чувствовать Изуну? Этот вопрос терзает его разум, наводняя воспоминаниями о прошлых битвах, о соперничестве и горечи, которые определяли их встречи, о пропитанной кровью истории между сенджу и Учихой. Но его четвертое осознание стирает все рациональные мысли. Между ним и Изуной находится кто-то другой, меньший, но более знакомый, чем он мог себе представить. Кагами. Он знает эту чакру — устойчивую, яркую, обещающую надежду на будущее, которую он когда-то лелеял. Кагами, который показал, что порочный круг ненависти можно разорвать, что воля огня может гореть в сердце учихи так же яростно, как и в сердце любого сенджу. В одно мгновение грудь Тобирамы сжимается от внутренней потребности защищать, инстинкта, который, как он думал, остался позади на том последнем поле битвы. Каким-то образом Кагами оказывается здесь, на линии его атаки. Его катана опускается, нацеленная на Изуну, но Кагами оказывается на смертельном пути. И в это ослепляющее мгновение на него обрушивается пятое осознание, более холодное и острое, чем любое оружие. Он не может изменить свой курс. Его руки не двигаются, он физически не может пошевелиться, и лезвие опускается к Кагами со смертельной точностью. Его охватывает паника — редкое, горькое чувство, которое ранит его душу. Беспомощность. Сердцебиение отдается в ушах, оглушая, пока он борется с невидимыми путами, пытаясь взять себя в руки, повернуть, перенаправить, сделать что угодно, чтобы спасти Кагами от смертельного удара. Времени на раздумья нет. Его охватывает отчаяние, и, собрав всю свою волю в кулак, Тобирама заставляет себя ослабить хватку. Катана выскальзывает из его пальцев, пролетая на волосок от щеки Кагами. Лезвие вонзается в грязь, погружаясь в землю, но инерция движения швыряет его вперед. Его тело врезается в Кагами, удар отдается в конечностях, и они оба врезаются в Изуну. Они свалились на землю беспорядочной кучей, мокрая земля подалась под их весом. Изуна споткнулся, шок резкими волнами отразился от его чакры, недоверие было настолько сильным, что Тобирама почувствовал, как оно отдается в его костях. Он едва успевает осознать случившееся, когда понимает, что лежит на них обоих, стройная фигура Кагами зажата между ним и более тяжелым телом Изуны. Холодная и влажная грязь липнет к его коже, просачиваясь сквозь броню, возвращая его в сюрреалистическую реальность происходящего. Чакра Изуны сильно пульсирует, смесь замешательства, гнева и шока настолько сильна, что граничит с ужасом. Тобирама чувствует, как от него исходит поток эмоций, который сталкивается с его собственным бешено бьющимся сердцем. Он знает, что Изуна задается тем же вопросом, что и он сам — как? Почему? Кагами, зажатый между ними, молчит, его чакра спокойна, но в то же время излучает скрытое доверие. Они лежат, застывшие в этом мгновении, парализованные разными состояниями шока. Мысли Тобирамы мечутся, пытаясь найти ответы на вопросы, на которые он не может ответить. Как это произошло? Почему он здесь, с ними, на этом поле битвы, которое кажется одновременно реальным и нереальным? Его переполняют эмоции — страх, гнев, вина и что-то, опасно близкое к облегчению от того, что Кагами все еще жив. Его дыхание становится неглубоким и неровным, грудь сжимается от тяжести того, что он чуть не совершил, от того, как близок был к тому, чтобы убить своего ученика. Тобирама на мгновение встречается взглядом с Изуной, и в его темных, как буря, глазах он видит шок, замешательство и ярость, бушующие подобно надвигающейся буре. Необузданные эмоции в чакре Изуны ощутимы — они наэлектризованы и изменчивы. В кои-то веки Тобирама не может понять, на что Изуна больше зол - на него или на саму ситуацию. Изуна первым нарушает молчание, его голос прорезает напряжение. - Что за хрень? Тобирама хочет ответить, но в голове у него пусто. Он не знает, что сказать, потому что ему тоже хотелось бы знать ответ. Он открывает рот, затем закрывает его, пытаясь подобрать слова, которых не существует. Неловкое молчание затягивается, его замешательство только усиливается. Кагами стонет под ним, и этот звук прерывает витающие в воздухе мысли Тобирамы. - Сенсей, вы не могли бы слезть с меня? Вы тяжелый. Тобирама инстинктивно отодвигается, не задумываясь скатываясь с Кагами. Просьба кажется такой естественной, такой знакомой, что не кажется странной. Откинувшись на колени, он первым делом хочет проверить, как там его ученик. - С тобой все в порядке? - спрашивает он ровным голосом, но с нотками беспокойства. Кагами поднимается на ноги, отряхивая грязь с одежды. - Я в порядке, сенсей, - говорит он с ободряющей улыбкой. Но что—то в этом слове — сэнсэй - заставляет Тобираму сосредоточиться, словно оборвавшаяся нить. Он напрягается, его острый взгляд устремляется на Кагами. Сэнсэй? Это слово эхом отдается в его голове, противоречивое и неправильное. Кагами не должен называть его так. Он еще не стал учителем мальчика и не станет в ближайшие несколько лет. Осознание этого поразило его, как удар грома, и кровь застыла в жилах. Его замешательство сменилось жгучим гневом, чакра выплескивалась из него волнами желания убивать. На поле боя воцарилась тишина, когда воздух наполнился его яростью, заставляющей колебаться даже закаленных шиноби. Его голос прорезает тишину, как лезвие ножа. ” Кагами, что ты наделал?! Кагами сглатывает, беспокойно переминаясь с ноги на ногу под пристальным взглядом Тобирамы. Он очень похож на ребенка, пойманного за кражей сладостей, на его лице написано чувство вины, но он не извиняется. Мальчик-мужчина стоит на своем, хотя его нервная система выдает его. Тишина давит на поле боя, как физический груз. Один из самых храбрых — и, очевидно, более глупых — солдат Сенджу пытается воспользоваться этим отвлекающим маневром, нападая на Кагами сзади. Алый взгляд Тобирамы метнулся к мужчине, и одним лишь взглядом он заставил глупца рухнуть на колени, дрожа всем телом. Не удостоив его больше ни единого взгляда, Тобирама повернулся к Кагами, его ярость не уменьшилась. - Я сказал тебе сжечь мои исследования! - шипит он низким и ядовитым голосом. Его чакра вспыхивает с такой силой, что Кагами съеживается. Прежде чем Кагами успевает, запинаясь, ответить, рядом с Тобирамой появляется кто-то еще, привлекая его внимание. Хаширама. Знакомая чакра его старшего брата дрожит от беспокойства, когда он успокаивающе кладет руку Тобираме на плечо. “Что случилось, Тобирама?” Спрашивает Хаширама спокойным, но с оттенком беспокойства голосом. “Почему ты так расстроен?” Тобирама даже не пытается скрыть своего разочарования. Его голос звучит резко, когда он выпаливает: “Что случилось? Мой ученик, - он выплевывает это слово, как ругательство, - вопреки моим четким инструкциям, решил воспользоваться моей печатью путешествия во времени, чтобы отправить нас обоих в прошлое. Пульсация чакры по всему полю боя ощутима. Все реагируют с разной степенью шока и недоверия. Изуна громко ахает, его чакра превращается в какофонию замешательства и недоверия. Мадара, стоящий в стороне, недоверчиво усмехается. “Он”, - говорит Мадара, его голос полон скептицизма. “Не может быть, чтобы это было серьезно”. Хаширама, однако, не тратит время на недоверие. Выражение его лица меняется на неодобрение, а чакра гудит от разочарования. - Тобирама! - восклицает он, и в его голосе слышатся раздражающие нотки упрека. “ Ты перепутал время? Зачем тебе вообще понадобилось создавать такую печать?! Тобирама хмурится, с трудом сдерживая свой гнев. - У меня не было намерения когда-либо использовать это, - огрызается он. — Это было исследование и ничего больше. Кагами должен был сжечь это после моей смерти, вместе со всей другой моей опасной работой. Если ты хочешь разозлиться, аня, разозлись на него!” Он тычет пальцем в сторону Кагами. Самообладание Кагами, наконец, дает трещину. Его чакра вспыхивает от разочарования и готовности защищаться, когда он кричит: “У меня не было выбора!” В его голосе слышится неприкрытое отчаяние, которое заглушает даже ругань Хаширамы. “Данзо, Хирузен, Хомура и Кохару разрушали Коноху! Торифу не стал бы мне помогать!” Тобирама замирает, его гнев на мгновение сменяется замешательством. - Что? - спрашивает он низким и угрожающим голосом. “ Объясни” Кагами прерывисто вздыхает, его чакра все еще потрескивает от эмоций. Хирузен снял возрастные ограничения для поступления в академию — на выпускной, на экзамены на чунина — детей отправляют умирать. Я пытался остановить его, но Данзо, Хомура и Кохару встали на его сторону. Торифу пытался помочь мне, но мы с ним были в меньшинстве, поэтому через некоторое время он сдался”. Тобираме кажется, что земля уходит у него из-под ног. Его грудь сжимается, и на мгновение он забывает, как дышать. От тяжести этих слов у него кружится голова. Но Кагами еще не закончил. Его голос становится тише, но не менее разрушительным. “Они также сменили полицию. Сюда больше не допускаются другие кланы. Теперь допускаются только учиха. Они превратили это место в тюрьму для моего клана — козла отпущения”. Руки Тобирамы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Его чакра бурлит с растущей яростью, но он понимает, что Кагами еще не закончил. Он дает ему знак продолжать. Кагами колеблется, затем выкладывает самое худшее. “Данзо... он начал изучать Шаринган после того, как я разработал Мангеке. На моем последнем задании он ударил меня ножом в спину, украл мои глаза и оставил умирать. У меня не было выбора — мне пришлось воспользоваться твоей печатью. Мир поворачивается вокруг своей оси, и впервые в жизни Тобирама испытывает чувство, которое не может подавить, — чистую, необузданную ярость. Его чакра вырывается наружу, удушая и давя, сила настолько подавляющая, что каждый шиноби на поле боя падает на колени, хватая ртом воздух. Только Хаширама, Мадара, Изуна и Кагами остаются стоять, их тела напряжены. Перед глазами Тобирамы все расплывается, красное и черное застилают ему глаза, когда он без разбора выплескивает свою жажду убийства. Когда он говорит, его голос напоминает гортанное рычание. “Данзо...” У него на языке вертится имя "веном". Как он посмел? Как они все смеют? Он чувствует, что внутри него прорвало плотину, и поток ярости не остановить. Предательство захватывает его разум, угрожая поглотить его целиком. Данзо. Хирузен. Хомура. Кохару. Все они. Они взяли все, что он построил, и превратили это в нечто чудовищное. Кагами медленно приближается к Тобираме, его маленькое тельце дрожит от переполняющих его эмоций. Его чакра трепещет, как свеча на ветру, мерцая от боли, гнева и горя. Шаги мальчика неуверенны, и Тобирама наблюдает за ним, его собственная ярость все еще кипит в нем, но начинает утихать. Когда Кагами подбегает к Тобираме, он обхватывает его ногу своими крошечными ручонками. Этот жест настолько неожиданный, настолько нехарактерный для закаленного мира шиноби, в котором они живут, что застает Тобираму врасплох. Кагами крепко прижимается, его лицо прижимается к холодной, потрепанной броне, и его чакра пульсирует от отчаянной, детской потребности в утешении. Тобирама медленно выдыхает, его гнев растворяется в воздухе, словно его унесло прикосновение Кагами. Жажда убийства, которая исходила от него всего несколько мгновений назад, исчезает, оставляя после себя только тяжесть усталости и странную, тихую печаль. Мадара действует внезапно, его намерения ясны. Он делает шаг вперед, протягивая руку, чтобы схватить Кагами и оттащить его от Тобирамы, но Хаширама вскидывает руку, останавливая его. - Не надо, - тихо говорит Хаширама, его тон спокоен, но тверд. Его глаза встречаются с глазами Мадары, и в его голосе нет колебаний, когда он добавляет: - Малышу ничего не угрожает. Ты это знаешь. - Он произносит это так, словно это самый очевидный факт в мире, такой же самоочевидный, как солнечное тепло или неизбежность дождя. “ Тобирама не причиняет вреда детям. Мадара колеблется, его чакра пылает от сомнений и раздражения, но уверенность Хаширамы заставляет его остановиться. Мадара медленно отступает, хотя его багровые глаза по-прежнему устремлены на сцену перед ним. Тобирама кладет руку на кудрявые волосы Кагами, его прикосновение твердое, но неожиданно нежное. ” Когда ты пробудил Мангеке? - спрашивает он низким и ровным голосом. — У тебя не было этого, когда я... - Он оборвал себя, слова тяжело повисли в воздухе. Реакция Кагами была быстрой и неожиданной. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на Тобираму, и его маленькие кулачки слабо забарабанили по ноге Тобирамы. В ударах нет реальной силы, но эмоции, стоящие за ними, бьют сильнее любого оружия. - А ты думал, что так и будет?! - Кричит Кагами срывающимся голосом. Слезы текут по лицу мальчика, оставляя блестящие дорожки на щеках. - Ты единственный учитель, который у меня когда-либо был! Единственный отец, которого я когда-либо знал! И ты просто... — Его голос снова срывается, и он икает сквозь рыдания. - Ты только что пожертвовал собой, чтобы мы остались живы! А потом... потом, когда мы вернулись за твоим телом... Тобирама скривился, чувствуя, как внутри у него скребется чувство вины. Ему не нужно было заканчивать фразу, чтобы понять, какое зрелище они, должно быть, увидели. Поле боя, его изуродованное тело — это не было бы чистым или достойным концом. Кагами продолжает плакать, его маленькое тельце сотрясается от рыданий. Тобирама медленно опускается на колени, чтобы быть на одном уровне с мальчиком. Он обхватывает Кагами руками, заключая его в крепкие, защищающие объятия. Чакра ребенка - это буря страданий, и Тобирама позволяет ей захлестнуть его, его собственные эмоции теперь более сдержанны, с оттенком сожаления и чего-то, что подозрительно похоже на нежность. Позади них Хаширама осторожно прочищает горло, его голос звучит мягко, когда он спрашивает: “Тобирама, что этот ребенок только что имел в виду? Я не понял и половины из сказанного”. Его чакра гудит от любопытства и беспокойства. “Что это за "Коноха", о которой он говорил?”