Семь смертных грехов

Юмин смотрел на Джейдена ровно. Без раздражения. Без сочувствия. Просто смотрел. — А от меня ты что хочешь? Джейден замер. Вопрос повис в воздухе острый, неудобный. Он открыл рот, закрыл. В его глазах мелькнуло что-то. Растерянность, злость, боль. Всё вместе. — Ничего, — выдавил он наконец. — Ничего ты не можешь. Откуда тебе знать, что со мной происходит. Слова хлестнули по тишине. Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Шаги гулко отбивались по коридору, потом стихли. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Юмин остался сидеть на месте. Он не двинулся. Только опустил взгляд на стопку бумаг, которую так и не разобрал, но не видел их. Перед глазами стояло другое. Он знал это чувство. Знал эту злость. Юмин медленно выдохнул. Провёл рукой по лицу. — Откуда мне знать, — повторил он тихо. И позволил себе вспомнить. Он не помнил, когда появился на свет. Просто в начале не существовало времени. Не было «до» и «после». Было только сейчас, и в этом сейчас он всегда был. Он был огнём. В те дни, когда миры только начинали дышать, а боги ещё спорили о чертежах вселенной, Юмин уже горел. Он был создан из чистого порыва, из желания действовать, из яростной, почти болезненной потребности быть. Другие сущности возникали из мыслей, из снов, из холодного расчёта великих замыслов. Юмин возник из вспышки. И он был самым ярким. Те, кто были старше, смотрели на него с опаской. Он двигался слишком быстро, говорил слишком громко, любил слишком сильно. Для него не существовало полутонов: только чёрное и белое, только «да» и «нет», только «всё» или «ничего». — Ты пугаешь их, — сказал ему однажды тот, чьё имя он позже вычеркнул из памяти. — Я просто живу. — Ты сжигаешь. Юмин тогда не понял. Как можно сжечь тем, что горишь сам? Разве тепло может быть наказанием? Он пытался быть мягче. Пытался гасить себя, ровнять дыхание, сдерживать порывы. Это было похоже на то, чтобы пытаться остановить сердце. Его свет тускнел, и вместе с ним тускнело всё вокруг. Он понял, что, становясь удобным для других, он перестаёт быть собой. И тогда он решил: пусть боятся. Пусть отворачиваются. Но он будет гореть так, как горит. Это его природа. Это его право. Ошибка была не в том, что он горел. Ошибка была в том, что он надеялся, что кто-то сможет гореть рядом с ним, не сгорая. Первый удар пришёл, когда он полюбил. Это была не та любовь, о которой пишут в человеческих книгах. Это было что-то большее. Он увидел в другом существе ту же искру, тот же огонь, и потянулся всем своим существом. Он отдавал себя без остатка. Каждый вздох, каждую мысль, каждый сантиметр своего пламени он вкладывал в того, кого выбрал. Он думал, что так и надо. Что любовь - это когда ты становишься жертвенником, а любимый - божеством. Но тот, кого он любил, не хотел быть божеством. Он хотел тишины. Хотел пространства. Хотел, чтобы Юмин перестал так сильно чувствовать. — Ты слишком много требуешь, — услышал он однажды. — Я ничего не требую. Я просто даю. — Ты не оставляешь места для меня. Юмин не понял. Как можно требовать меньше, когда внутри тебя — вселенная, и она кричит? Он пытался сжаться. Пытался стать меньше, тише, незаметнее. Но огонь не может быть незаметным. Он либо горит, либо тлеет, либо гаснет. Проблема была в том, что Юмин не умел тлеть. Разрыв был неизбежен. И он случился в тот момент, когда Юмин, наконец, понял, что всё это время был один. Он отдавал себя, а его не принимали. Он горел, а его просили не светить. Он любил так, как умел, а его любовь назвали одержимостью. Впервые в своей жизни он почувствовал не жар, а холод. Тот холод, который приходит, когда внутри тебя что-то обрывается. Сначала была пустота. Он сидел на краю того, что тогда ещё не называлось Адом, и смотрел вниз. Там не было ничего, только тьма, ожидающая формы. Ему казалось, что эта тьма - единственное, что не отвернётся. Она не просила его гасить себя. Она просто была. Готовая принять. Он не был плохим. Он не причинял зла. Он просто был собой. И за это его отвергли? А потом пришёл гнев. Он поднялся. Впервые за долгое время он выпрямился во весь рост, и тьма вокруг него дрогнула. Он не просил прощения. Он не просил понять. Он просто развернулся и ушёл туда, куда его сослали. Но ушёл не сломленным. Ушёл с одной ясной мыслью: «Если я слишком яркий для вашего мира - я создам свой. И он будет гореть так, как я хочу.» То, что он построил было убежище. Первым к нему пришёл тот, кто тоже знал, что значит быть отвергнутым за свою природу. Он жаждал - всего, без стыда. Его назвали алчным, но Юмин видел в нём просто того, кто не умел насытиться, потому что никогда не чувствовал себя в безопасности. Юмин дал ему безопасность. И Конхо остался. Потом появился тот, чья гордость была для других непереносимой. Он отказывался склоняться, отказывался быть меньше, чем он есть. Его называли надменным. Юмин видел в нём того, кто просто не хотел больше унижаться. И Масами остался. Потом пришёл тот, кто слишком много хотел. Чьи желания пугали других. Его назвали похотливым, но Юмин видел в нём просто жажду жизни, которую другие пытались подавить. Джейден остался. Потом появился тот, кто устал. Устал быть удобным, устал стараться, устал от бесконечной гонки за одобрением. Его назвали ленивым. Юмин дал ему право просто быть, не доказывая ничего. Миндже остался. Потом пришёл тот, кто пожирал изнутри всё и всех на своём пути как будто пытался заполнить пустоту, которую никто не хотел замечать. Его назвали чревоугодником. Юмин дал ему тепло, которого ему не хватало. Хенбин остался. И последним пришёл тот, кто смотрел на чужое счастье с болью. Его назвали завистником. Юмин знал эту боль смотреть на то, чего у тебя никогда не будет. И Джихван остался. Юмин собрал их всех. Он дал им дом, когда другие отвернулись. Он стал для них тем, кем никто не захотел быть для него. И они назвали его Сатаной. Он не возражал. Пусть. Он знал, что там, наверху, его имя произносят с ужасом. Рисуют чудовищем. Рассказывают истории о том, как он искушает и губит. Это было смешно, если подумать. Единственное, что он искушал это Конхо поделиться хотя бы одним бриллиантом. Единственное, что он губил это свой сон, выслушивая бесконечные жалобы. Но характер его остался тем же. Он всё так же не знал полутонов. Он всё так же горел только теперь его огонь грел тех, кого он принял. И он всё так же любил сильно. Слишком сильно для того, чтобы когда-либо повторить ошибку и открыть своё сердце тому, кто может отвернуться. Поэтому он был один. Он был Сатаной. Князем Тьмы. Повелителем Ада. Грехом Гнева. Но если кто-то из его шестерых когда-нибудь спросил бы его, что он чувствует на самом деле, он, возможно, не ответил бы. Но его никто не спрашивал. И он не жаловался. Тигр внутри него сворачивался клубком и закрывал глаза, делая вид, что спит. Так же, как делал он сам.