Рискованная затея соперника

Изуна резко вздыхает, его грудь поднимается, словно вырванная из глубин бессознательного состояния. Его разум, вялый и неспособный подчиняться, содрогается от абсолютной невозможности этого момента. Он был уверен, что умер. Воспоминание осталось — жгучая боль в боку, холодные конечности, темнеющее перед глазами. Подавляющее чувство необратимости, погружения во что-то, из чего нет возврата. Но теперь… боли нет. Вместо этого его охватывает странное оцепенение, не только в теле, но и в уме. Словно он пребывает в тумане, паря между реальностью и чем-то иным. Воздух прохладен, но кажется отстраненным, приглушенным, словно густой туман отделяет его от собственных чувств. Он пытается думать, обрести опору, но его мысли порхают и ускользают сквозь пальцы, как разбросанные листья во время бури. «Наконец-то», — пробормотал голос, отягощенный усталостью. Изуна напрягается. Он узнает этот голос. Знакомый голос пронзает его, словно лезвие, прорезая туман. Его заторможенный разум пытается определить, кто это, но инстинкты не ждут подтверждения. Сердце бешено колотится, стуча в ребрах, как пойманная птица. Он поворачивает голову, игнорируя нахлынувшую дезориентацию. Его зрение обостряется, фокусируясь на человеке, которого он меньше всего ожидал увидеть. Сенджу, мать его, Тобирама. Шок обрушивается на него, словно физическая сила, перехватывая дыхание. Его мышцы инстинктивно сжимаются, готовый броситься на этого ублюдка из Сенджу, сражаться, убивать — но он не может. Его тело подводит его. Конечности бездействуют, слабые, словно он состоит из воздуха. Глубокое чувство разочарования сдавливает грудь, такое, которое возникает от осознания того, что он должен двигаться, должен сражаться, но совершенно не в состоянии это сделать. «Осторожно», — говорит Тобирама, его тон раздражающе нейтрален, словно ему действительно не всё равно. Изуне хочется зарычать на него, спросить, какого черта он здесь, но инстинкты самосохранения берут верх. Он заставляет себя сосредоточиться, осматривая окрестности. Стены незнакомые, бледные и стерильные. В воздухе чувствуется резкий запах антисептиков, наложенный на что-то едва уловимое, травяное. Больница. Но не та, которую он узнает. Затем его поражает нечто еще более дезориентирующее. У него слишком острое зрение. Слишком четкое. Оно неестественное, почти подавляющее. Его охватывает ужасное подозрение. У него перехватывает дыхание, и слова вырываются прежде, чем он успевает их остановить. «Что ты сделал с моими глазами?!» — шипит он хриплым голосом. Тобирама мгновенно двигается, быстрее, чем ослабленное тело Изуны успевает среагировать. Он наклоняется над кроватью, без колебаний вторгаясь в личное пространство Изуны. Его бледные пальцы касаются слишком близко, и внезапно холодная, чужеродная чакра пульсирует на висках Изуны, проникая в его глаза, словно ледяная вода. Паника охватывает его. Изуна пытается оттолкнуть его, но его силы ничтожны. Максимум, на что он способен, — это слабый толчок, едва заметное подергивание. Тобирама даже не обращает на это внимания. Его выражение лица бесстрастное, бесстрастное, словно он препарирует проблему, а не имеет дело с живым человеком. Спустя несколько мгновений Тобирама отстраняется, нахмурившись. «Я ничего не нашёл. Всё хорошо зажило». Изуна моргает. Слова не имеют смысла. «Зажило?» Это слово кажется чужим на его языке, тяжелым и неестественным. Тобирама наблюдает за ним осторожно, словно оценивая его реакцию. «Вы с Мадарой обменялись Шаринганом, помнишь? Что-то пошло не так во время трансплантации, и твои глазницы воспалились. Вдобавок к твоей травме, полученной в нашей драке…» Его голос становится резким, в нем слышится едва сдерживаемый гнев. «Что, черт возьми, думали ваши медики? Они пытались тебя убить? Делать пересадку глаза, когда ты уже был ранен… Чертовы идиоты». Изуна смотрит на него, слова доходят до него с трудом. Он чувствует себя так, словно пробирается сквозь густую грязь, его разум медлителен и не послушен. Ничего из этого не имеет смысла. Его глаза были инфицированы? Он почти не помнит боли, лишь вспышки темноты и жара, ощущение того, как его тело отключается. Тобирама раздраженно выдыхает. «У меня никогда раньше не было возможности изучать Шаринган, не говоря уже о проведении трансплантации. Если что-то не так, скажите мне, чтобы я мог это исправить». У Изуны перехватило дыхание. Должно быть, он ослышался. Не может быть, чтобы Тобирама просто так предложил ему помощь. Это безумие. Этот человек был его врагом, чуть не убил его, а теперь он ведет себя так, будто здоровье Изуны его хоть как-то волнует? «Сегодня, если угодно», — протяжно произносит Тобирама, ничуть не впечатленный его колебанием. Изуна прищуривает глаза, наконец-то сквозь туман пробивается огонь. «Зачем мне тебе что-то рассказывать?» Его голос становится немного ровнее, тело приходит в себя. Он чувствует себя слабым, хрупким, словно лезвие со сколами на лезвии, но все еще способное резать. Тобирама раздраженно вздыхает. «У меня нет на это времени. Либо скажи мне, либо нет. Но не приходи ко мне потом жаловаться, если твои проблемы со зрением ухудшатся до необратимой степени». Изуна сжимает кулаки — или пытается это сделать. Его пальцы настолько слабы, что это почти смешно. Разочарование душит его, сдавливая ребра, как тиски. «Что тебе предложил нии-сан в обмен на лечение?» Потому что для этого должна быть причина. Она всегда есть. Тобирама и пальцем бы не пошевелил ради него, если бы не было никакой выгоды. «Ничего». Тобирама скрещивает руки. «Он не знает, что ты здесь. И что ты жив». Изуна замирает в груди. «Что?!» Мир вокруг него на мгновение переворачивается, в животе всё сжимается. Он вцепляется в простыни, нуждаясь в чём-то осязаемом, в чём-то настоящем. Тобирама встречает его взгляд, не моргнув глазом. «Ты умер». Эти слова ударили в грудь, как кунай, резко и точно. Он не может дышать. Это не имеет смысла. Он здесь. Он дышит. Он не должен, но он дышит. Как он может быть одновременно мертв и жив? «Я надеялся, что возвращение тебя остановит его погружение в безумие», — продолжает Тобирама, словно обсуждая погоду. Словно воскрешение врага для него — обычное дело. «Мне потребовалось целая вечность, чтобы правильно наложить печати. Эдо-Тэнсэй был не вариант — твой клан сжег твое тело. Ничего не осталось. Кроме твоих глаз. Но Мадара никогда бы не подпустил меня к ним… Поэтому я разработал новую печать. Такую, которая позволила мне забрать тебя из прошлого, за мгновения до твоей смерти, заменив твое тело големом». Сознание Изуны затуманено, мысли мечутся по кругу. Он — лишь призрак самого себя, вырванный из мгновения, которое должно было стать для него последним. Он должен был быть мертв. По всем правилам, он должен был стать лишь воспоминанием. Но он здесь, дышит, сердце колотится, он чувствует фантомную боль от ран, которые должны были его убить. И тот, кто убил его, — это тот, кто его спас. Изуна смотрит ошеломлённо. Он не знает, испытывать ли ему благодарность или ярость. Путешествие во времени. Тобирама — безумец. Совершенно, абсолютно, бесспорно безумный. Тобирама фыркнул, явно раздраженный молчанием Изуны. «Вам следует уволить своих медиков. Я никогда не видел такой некомпетентности». Изуна с недоверием переводит на него взгляд. «Это ты меня порезал! И ты жалуешься, что наши медики не смогли мне помочь?!» Тобирама выглядит ещё более раздражённым, если это вообще возможно. «Это был чистый порез. Я позаботился о том, чтобы не задеть ничего жизненно важного. Даже без медицинского ниндзюцу им нужно было всего лишь зашить рану и поддерживать её в чистоте. Насколько же некомпетентным нужно быть, чтобы испортить такую простую вещь?! Да, ты бы выбыл из строя на несколько месяцев. Да, остался бы шрам. Но это не должно было тебя убить». Изуна не знает, что сказать. Он может только смотреть на своего врага. Его разум сходит с ума от последствий. Тобирама — его враг, человек, которого он считал убийцей, — даже не пытался нанести смертельный удар. Он убил его с невероятной точностью, избегая всего, что могло бы обеспечить быструю смерть. Неужели Тобирама с самого начала намеревался пощадить его? Он не понимает. Изуна едва успевает осознать происходящее, как Тобирама напрягается рядом с ним. Изменение едва заметно — сжатие челюсти, легкое напряжение в плечах, — но Изуна всегда умел читать по лицам. «Похоже, у нас закончилось время», — резко говорит Тобирама. «Мадара только что связался с Аниджа, и они начали драться. Если мы хотим остановить это безумие до того, как Аниджа убьет Мадару, нам нужно немедленно уйти». У Изуны перехватило дыхание. «Что?» Пульс бешено колотится в ушах. Мадара — его глупый, безрассудный, убитый горем брат — сражается с Хаширамой? Конечно, он такой. В животе Изуны сжимается комок ужаса. Он слишком хорошо помнит, каким был его брат после смерти их братьев и сестер — Мадара плохо переносит горе. И если он действительно сходит с ума, если он действительно потерялся в своей боли, то… Тобирама просто двигается. Без лишних церемоний он резко поднимает Изуну с кровати, таща его на ноги. Обжигающая боль пронзает тело Изуны, перехватывая дыхание, и колени чуть не подгибаются. Он едва сдерживает ругательство, и прежде чем он успевает как следует сопротивляться, Тобирама поворачивается к ближайшему шкафу, достает толстую шерстяную юкату и накидывает ее ему на плечи. Изуна хмурится. «Я могу…» Тобирама не ждёт. Одним плавным движением он подхватывает Изуну на руки, его хватка крепка и непоколебима. Изуна замирает. Его разум отключается, тело застывает, когда его, словно невесту, прижимают к широкой груди его заклятого врага. Он слишком ошеломлен, чтобы реагировать, слишком потрясен, чтобы сделать что-либо, кроме как с ужасом смотреть в пустоту, когда Тобирама вышвыривает их обоих в окно, в ночь.