Рискованная затея соперника

Реабилитация — это ужасно. Изуна пережил немало болезненных моментов — боевые раны, переломы, ожоги от неудачно выполненных техник Катон, — но ничто не сравнится с невыносимым, раздражающим чувством разочарования от пробуждения от комы и осознания того, что собственное тело его предало. Месяцы бессознательного состояния привели к тому, что его мышцы атрофировались до такой степени, что стали практически бесполезны. Поначалу даже сесть самостоятельно было для него проблемой. Ноги казались мертвым грузом, руки дрожали под тяжестью, а гордость страдала от каждой унизительной неудачи. Потребовались недели, проведенные в стиснутых зубах и невероятном упрямстве, чтобы заново научиться ходить по комнате, не подгибая колени. И эти чертовы палочки для еды. Боже, эти палочки для еды. Не раз ему хотелось сломать эти хрупкие вещи пополам, ярость бурлила у него под кожей, когда пальцы отказывались его слушаться. Потребовались дни упорных тренировок, прежде чем он снова смог правильно держать их, и еще больше времени, прежде чем он смог подносить еду ко рту, не роняя ее, как неуклюжий ребенок. Первый раз, когда ему удалось съесть целую порцию, не опозорившись, стал тихой победой, которой он наслаждался в одиночестве. К настоящему моменту он достаточно оправился, чтобы пройтись по деревне Конохагакуре. Он всё ещё не может смириться с нелепым названием, которое выбрал его глупый брат, — без посторонней помощи. Взгляды жителей деревни его уже не так сильно беспокоят, хотя он всё ещё иногда замечает приглушённый шёпот или долгий взгляд. Он не уверен, что раздражает его больше: настороженные, осторожные взгляды тех, кто по-прежнему видит в нем прежде всего Учиху, а уже потом человека, или сочувствующие взгляды тех, кто знает, кто он и через что ему пришлось пройти. В любом случае, он игнорирует их всех. Стук в дверь вырывает его из размышлений. Ожидая, что это будет кто-то из его чрезмерно обеспокоенных членов клана, проверяющий, как у него дела, пока Нии-сан находится в своей первой миссии после восстановления в должности, Изуна даже не взглянул на дверь и крикнул: «Она открыта». К его удивлению, внутрь входит Хаширама. Изуна инстинктивно напрягается, хотя и не понимает почему. Хаширама и так раздражающе дружелюбен, но никогда не представлял угрозы. И всё же, что-то в том, что Хокаге стоит в доме, который он делит с Мадарой… кажется неестественным. «Простите, что беспокою вас», — начал Хаширама, его тон был до ужаса вежливым. «Но Тобирама снова увлекся исследованиями. Обычно я бы попросил Мито проведать его, но она гостит у родителей и вернется только через пару недель. Все остальные либо слишком заняты, либо слишком боятся его. А вы — нет, поэтому, пожалуйста, навестите его». Изуна моргает. Ему требуется мгновение, чтобы осмыслить просьбу, и когда он это делает, он хмурится. «Сделай это сам, если так волнуешься». Хаширама виновато почесывает затылок, а Изуна прищуривается. У него виноватый взгляд. «Я бы помог, — признается он, — но мой брат как бы… выгнал меня из своей лаборатории. Мито отказался помочь, сказал, что это моя вина». Изуна фыркает, уже слишком сильно развеселившись. «Что ты сделал? Превратил его исследовательские записи в деревья?» Хаширама морщится, а Изуна смотрит на него мгновение, прежде чем до него доходит. «Ни за что!» — он с улыбкой выдохнул и недоверчиво покачал головой. — «Ты действительно это сделал? Боже, ты настоящий идиот». Хаширама умеет смущаться, сохраняя при этом невозмутимое выражение лица. «Это была случайность», — бормочет он, глядя куда угодно, только не на Изуну. Изуна разразился громким смехом, который доносился откуда-то из глубины его груди. Он прямо представлял себе ярость на лице Тобирамы, как дергался его глаз, когда тот изо всех сил сдерживался, чтобы не задушить собственного брата. «Не могу поверить, что ты еще жив», — прохрипел он. «Что он с тобой сделал?» Хаширама откашливается. «Скажем так, в мою ванну подмешали что-то такое, от чего моя кожа посинела на три дня». Изуна, задыхаясь, добавляет: «Беру свои слова обратно. Может, он не такой уж и безрадостный, как я думал». Хаширама вздыхает, проводит рукой по лицу, а затем смотрит на Изуну взглядом, который – не дай бог – по-настоящему умоляет. «Пожалуйста, Изуна. Тобирама не выходил из своей лаборатории целую неделю. Ему нужно поесть, попить и поспать». Это звучит тревожно, хотя Изуна неохотно это признает. «Он же взрослый», — говорит он, скрестив руки. — «Несомненно, он способен позаботиться о себе сам». Выражение лица Хаширамы меняется, плечи слегка опускаются, словно он уже спорил на эту тему и знал, что ответ ему не понравится. «Обычно, да», — соглашается он. «Но если он слишком увлекается своими исследованиями, он забывает обо всем остальном. И я имею в виду абсолютно обо всем. Если бы дыхание не было автономной функцией, он, вероятно, тоже забыл бы об этом». Изуна раздраженно выдыхает. Не на Хашираму, конечно, а на то, как эта деревня постоянно втягивает его в свои проблемы, словно он уже стал их частью, несмотря на все его попытки сопротивляться. Он ничего не должен Тобираме. На самом деле, ему, вероятно, следовало бы радоваться мысли о том, как Сенджу изматывает себя до изнеможения. И всё же, по причинам, которые он отказывается подробно разбирать, он вдруг говорит: «Хорошо. Но если он попытается меня убить, я буду винить тебя». Хаширама сияет, как переросший ребёнок, и Изуна уже обо всём жалеет. Это выражение лица — открытое, нетерпеливое, совершенно беззащитное — никогда не предвещает ничего хорошего. Он едва успевает проклясть свою слабость за то, что позволил себя втянуть в это, как Хаширама резко разворачивается и начинает вести его по улицам Конохи. Изуна неохотно следует за ним, всё ещё не привыкнув ходить по этой так называемой деревне, тем более без сопровождения Учиха, готовых отразить любой обман Сенджу. Здания слишком аккуратные, дороги слишком ровные, всё поселение пропитано тем невыносимым идеализмом, о котором постоянно твердит Мадара. Вскоре они достигают поместья Сенджу. Хаширама, даже не останавливаясь, проходит мимо нескольких домов и направляется к небольшому зданию, расположенному на самой окраине деревни. «Наконец-то нашелся кто-нибудь достаточно смелый, чтобы вытащить этого сумасшедшего ученого из его лаборатории?» — воскликнул старик, опираясь на трость, с насмешкой в голосе. «Сумасшедший учёный?» — повторяет Изуна, нахмурившись. Он никогда раньше не слышал, чтобы Тобираму так описывали. «Ты действительно так его называешь?» Старушка рядом с мужчиной хихикает. «Хочешь поспорить, что он нарушает очередной закон природы?» Мужчина напевает себе под нос, задумываясь. «Я не беру пари, если проигрываю». Хаширама неловко усмехнулся, на его лице появилось странное чувство вины. Изуна поворачивается к нему, прищурив глаза. «Они что, серьёзно?» «В основном», — признается Хаширама, смущенно пожимая плечами. Старуха подмигивает Изуне. «В прошлый раз, когда Тобирама-сама исчез в своей лаборатории, чтобы провести там серию исследований, он вернул вас из мертвых, Изуна-сама». Изуна понятия не имеет, как на это ответить. Её небрежная манера произнести это, словно Тобирама воскресил, или, скорее, переместился во времени, своего заклятого врага, ничем не примечательнее, чем его совершенное освоение нового дзюцу — от этого у Изуны по спине пробежал холодок. Он знал, что младший Сенджу гениален, но это совсем другое дело. «Я до сих пор помню это, как будто это было вчера», — вставляет старик, ухмыляясь, словно вспоминая какое-то приятное воспоминание из детства. «Тобирама-сама вышел из своей лаборатории после двух недель непрерывной работы над каким-то проектом и вызвал массовую панику. Потому что вместо одного Тобирамы-самы из лаборатории вышли двое». Изуна пристально смотрит. «Пожалуйста, скажи, что ты шутишь». Потому что даже один Тобирама — это уже сплошная головная боль. А если их двое… «Ах, да, инцидент с Каге Буншином», — вспоминает Хаширама, и в этот момент вся надежда Изуны на то, что это была шутка, рушится. Изуна потирает виски, чувствуя, как начинает болеть голова. «Лучше пойду вытащу этого сумасшедшего идиота из его лаборатории — за уши, если потребуется, — прежде чем он решит сделать что-нибудь хуже, чем воскрешать мертвых, нарушать пространственно-временной континуум и, судя по всему, клонировать себя». Не дожидаясь ответа, он направляется к двери лаборатории, стучит один раз и без лишних церемоний распахивает её. Первое, что его поразило, это то, что лаборатория выглядит… странно обжитой. Он ожидал чего-то стерильного, со всеми острыми краями и безупречным порядком. Вместо этого в углу стоит настоящая койка, хотя, судя по толстому слою пыли на покрывале и подушке, ею не пользовались уже несколько недель. На полках лежат свитки, бутылки с неизвестными веществами и странные артефакты, излучающие чакру настолько сильно, что даже Изуна, никогда не отличавшийся особой восприимчивостью к чакрам, может её почувствовать. Он проходит мимо раковины, заваленной заплесневелой посудой, и морщится. Фу. А затем, в самом дальнем углу комнаты, он находит Тобираму. Его соперник неподвижно стоит перед массивной стеклянной трубой, поверхность которой покрыта замысловатыми печатями. Внутри находится нечто, что Изуна может описать только как извивающуюся черную массу. Она движется и пульсирует, представляя собой аморфное пятно без каких-либо различимых черт, кроме двух светящихся желтых глаз, ярких и нечеловеческих, без зрачков и склеры. Тобирама внимательно наблюдает за ним, держа в руке блокнот и тщательно записывая наблюдения, одновременно тыкая в него чакрой. Он полностью поглощен происходящим, все его внимание сосредоточено на этом единственном моменте открытия, на том новом ужасе, который он создал или обнаружил. Он даже не замечает, что больше не один. Изуна подходит ближе — и тут же об этом жалеет. Ужасный запах обрушился на него, как кирпичная стена. Он сморщил нос от отвращения. «Когда ты в последний раз принимал душ? От тебя воняет». «И тебе привет, Изуна», — отвечает Тобирама, не отрывая взгляда от работы. Отсутствие реакции говорит Изуне всё, что ему нужно знать: Тобирама не разговаривал ни с кем уже несколько дней. Он полностью погружен в свои мысли, его тело функционирует исключительно за счёт привычки и интеллектуального напряжения. Изуна скрестил руки, его взгляд метался между гротескной черной массой, запертой в герметичной стеклянной трубе, и полным провалом, которым является Сенджу Тобирама. Хаширама не преувеличивал — скорее, он преуменьшил масштаб проблемы. Тобирама выглядит хуже, чем когда-либо видел его Изуна, а учитывая их историю, это о многом говорит. Его обычно безупречная одежда помята и испачкана чернилами, пылью и чем-то ещё, о чём Изуна не хочет слишком задумываться. Его волосы спутаны, торчат в разные стороны, словно он несколько дней подряд водил по ним руками. А лицо — бледное, измождённое, с тёмными кругами под глазами, достаточно глубокими, чтобы соперничать с кругами под глазами Мадары, когда тот забывает спать. Это может оказаться сложнее, чем он думал. Вопреки здравому смыслу, Изуна жестом указывает на что-то в трубке. «Что это, чёрт возьми, такое?» Тобирама наконец бросает на него мимолетный взгляд, но лишь на мгновение, прежде чем снова перевести внимание на блокнот в своих руках. Его глаза блестят той острой аналитической сосредоточенностью, которую Изуна уже успел узнать — отчасти очарование, отчасти навязчивое любопытство и примерно отчасти «это, вероятно, ужасная идея». «Я не совсем уверен», — признаёт Тобирама, в его голосе слышится раздражающее возбуждение для человека, который выглядит так, будто вот-вот рухнет. Он прижимает кончики пальцев к стеклу, посылая импульс чакры в обернутые вокруг него печати. Существо внутри дёргается, его жёлтые глаза без зрачков сужаются в ответ. «Оно бродило по улицам с тех пор, как вернулся Мадара. Мне потребовалось некоторое время, чтобы поймать его». Изуна на мгновение задумывается. «То есть ты хочешь сказать, что не знаешь, что это, но всё равно принёс это в свою лабораторию и начал тыкать в это?» Тобирама пожимает плечами, явно ничуть не обеспокоенный. «Конечно». Конечно. Ведь зачем Сенджу Тобираме вообще было бы додумываться проявлять осторожность, как это делают нормальные люди? Изуна снова смотрит на запечатанную трубу, подавляя желание сделать несколько больших шагов назад. Эта штука почти не двигается, но он чувствует исходящую от неё злобу, густую и маслянистую, даже сквозь слои защитных печатей. Её безликая чёрная форма слегка двигается, и что-то в ней вызывает у Изуны тошноту. Он поворачивается к Тобираме, который всё ещё что-то записывает, словно переутомлённый писец. Этот человек — настоящая угроза. Хватит уже. Затаив дыхание, Изуна шагает вперёд, выхватывает блокнот прямо из рук Тобирамы и швыряет его на ближайшую полку. Тобирама обиженно вскрикнул, наконец оторвав взгляд от работы, и бросил на Изуну такой взгляд, словно тот совершил непростительное преступление. «Я был в процессе…» Изуна не дает ему договорить. Он хватает Тобираму за воротник, игнорируя его возмущенные возгласы, и тащит его к двери, используя все силы, на которые способны его еще не восстановившиеся мышцы. Тобирама, может быть, и гений, но физически он сейчас не намного тяжелее влажного полотенца. «Приказ Хокаге», — объявляет Изуна с преувеличенной радостью. «Вы должны есть, пить и спать. Желательно именно в таком порядке. Попробуйте поспорить, и я брошу вас в реку, чтобы вы приняли душ, который вам так необходим». Тобирама хмурится, но он слишком измотан, чтобы оказывать сильное сопротивление. Его ноги волочатся по земле, пока Изуна тянет его за собой, и хотя он бормочет жалобы себе под нос, он сопротивляется не так сильно, как мог бы. Это говорит Изуне всё, что ему нужно знать. Тобираме действительно нужен отдых. А Изуна? Возможно, он и не любит этого ублюдка, но почему-то он всё равно старается его получить.