Ради лучшего будущего

Тобирама смотрит на деревянный потолок над собой, его проницательный взгляд сужается от недоумения. Темно-коричневые панели слишком хорошо ему знакомы — он видел их бесчисленное количество раз и знает каждую трещинку, каждую частичку грязи, въевшуюся в дерево. Но что-то не так. Это не может быть правдой. Он не должен лежать здесь, под потолком дома, в котором прошло его детство. Не после всего, что произошло. Последнее, что он помнит, — это как Наруто и Саске одерживают победу над Мадарой, а затем появляется странная женщина с кроличьими ушками, Кагуя, одно присутствие которой выбивало его из колеи. По словам Наруто, она все это время дергала за ниточки, пытаясь уничтожить мир по причинам, которые блондин, похоже, едва ли понимал. После всего этого хаоса Тобирама был готов вернуться в Чистые земли. Его время в мире живых истекло, свой долг он исполнил. Так почему же он здесь? Почему он лежит в комнате, которую когда-то делил с братом, и смотрит на этот потолок? Его охватывает смятение, но он на время отбрасывает его в сторону. Инстинктивно он распространяет свою чакру, позволяя ей волнами расходиться вокруг. Это кажется ему почти естественным, таким же привычным, как дыхание. Однако то, что он чувствует, заставляет его напрячься. Он безошибочно узнает их чакру — чакру своего брата Хаширамы и их отца Бутсумы. Но его поражает не только их присутствие, но и яростное столкновение их энергий. Кипящий гнев обоих подобен пламени, лижущему разум Тобирамы. В ярости Бутсумы нет ничего нового: гнев отца был постоянным спутником Тобирамы, старой бурей, которая, казалось, никогда не утихнет. Но Хаширама? Тобирама может по пальцам одной руки пересчитать случаи, когда он чувствовал такую дикую чакру брата, наполненную необузданным гневом. Его сердце сжимается от непривычного ощущения. Хаширама, который всегда улыбался и стремился к миру, а не к насилию, сражался с их отцом. Подавив болезненный стон, Тобирама медленно садится на футон. Его тело протестует, отзываясь тупой болью во всех мышцах. Он опускает взгляд, методично осматривая каждую рану с отстраненной сосредоточенностью. Он знает эти раны — знает их с давних пор, как будто годы, прошедшие с тех пор, внезапно сжались в один миг. Он помнит задание, из-за которого получил эти раны. Тогда он думал, что ему просто не повезло и он просчитался. Глупая ошибка в том, что должно было стать рутинным заданием. Стыд за ту неудачу не отпускает его даже сейчас. Он никому не рассказывал, что произошло на самом деле, даже брату. Лишь спустя годы, после смерти Бутсумы и того, как Хаширама стал главой клана, Тобирама узнал правду. Это задание было проверкой, устроенной их отцом, чтобы оценить преданность Тобирамы. Он прошел проверку только потому, что Бутсума так и не узнал, что произошло на самом деле. При этом воспоминании пальцы Тобирамы непроизвольно дергаются. Он рискнул всем ради ребенка из клана Учиха, девочки лет пяти-шести. Он чуть не погиб ради нее. Но он не жалеет об этом. Ни тогда, ни сейчас. Даже несмотря на то, что один из лучших бойцов клана Хагоромо избил его до полусмерти и он едва спасся. Он, весь в крови, тащился по лесу, и только его зарождающееся медицинское ниндзюцу спасло его от смерти. Футон скрипит под ним, когда он ворочается. В его голове с пугающей ясностью всплывают эти болезненные воспоминания, которые он хотел бы забыть. Ему повезло, что он выжил, повезло, что он наткнулся на пограничный патруль Сенджу, прежде чем истек кровью. Но, пожалуй, самым большим везением было то, что после этого Хаширама впервые за шесть лет перестал относиться к нему как к чужаку. Это не восстановило их связь полностью. Пропасть, возникшая между ними после смерти младших братьев и разрыва дружбы с Мадарой, была слишком глубока, чтобы ее можно было легко преодолеть. Но, по крайней мере, они снова начали разговаривать и признали друг в друге братьев. Хаширама, всегда такой жизнерадостный, в конце концов узнал, что на самом деле произошло во время той миссии, но это случилось уже после основания Конохи. К тому времени девочка, которую он спас, выросла и стала женщиной. Однажды она подошла к нему и публично поблагодарила за его самопожертвование. Глупый поступок с ее стороны, но она удачно выбрала момент — к тому времени Тобираме уже ничего не угрожало. Он тихо вздыхает, сосредотачиваясь на чакре. Его рука озаряется знакомым бледно-зеленым свечением — это работает его медицинское ниндзюцу. Самые серьезные раны начинают затягиваться, но чакра заканчивается раньше, чем ему хотелось бы. Тем не менее острая боль отступает, и он уже не чувствует себя на грани смерти. Медленно, осторожно Тобирама поднимается на ноги. Колени дрожат от напряжения, и ему приходится опереться на стену, чтобы не упасть. Дыхание у него прерывистое, но ровное. Шаги он делает медленно, неуверенно, но решительно. Он всегда был упрямым, и на этот раз ничего не изменилось. С каждым неуверенным шагом он заставляет свое тело слушаться. Ему нужны ответы. Задний двор манит его, и, хотя ноги у Тобирамы словно налились свинцом, он добирается туда, не упав. Его взгляд скользит по знакомому пространству, и груз прошлого давит на него так, словно сам воздух здесь стал плотнее. Возникает странное ощущение дежавю, будто он попал в момент, которого не должно было быть. Тобирама стоит в открытых дверях и чувствует, как чакра его брата вздрагивает от неожиданности, когда их взгляды встречаются. Хаширама замирает, его большие темные глаза наполняются ужасом и беспокойством. «Тоби!» — восклицает он и в мгновение ока оказывается рядом с братом. Его рука неуверенно вздрагивает в воздухе, словно он боится прикоснуться к Тобираме, чтобы не причинить ему вреда. «Что ты здесь делаешь? Тебе нужно отдыхать!» Тобирама прищуривается, едва сдерживая гримасу боли, которая пронзает его голову. Беспокойство брата искреннее, в нем сквозит тревога, но невозможно не заметить кипящий под ним гнев. «Не могу, — бормочет он низким, но ровным голосом. — Твоя гневная чакра вызывает у меня головную боль». Эффект не заставляет себя ждать. Хаширама сдувается, как ребенок, которого поймали на шалости, и его плечи опускаются под тяжестью слов Тобирамы. «Прости... — бормочет он, и его чакра мерцает от чувства вины и раскаяния, а некогда бушующий огонь остывает. Тобирама замечает, что их отец, Буцума, наблюдает за ними с расстояния в несколько шагов, и его хмурый взгляд становится еще более неодобрительным. Его проницательный взгляд скользит между сыновьями, а чакра излучает холод и напряжение. «Теперь, когда ты очнулся, Тобирама, можешь доложить мне о результатах миссии», — говорит Буцума, и его голос, как и его чакра, пронизан холодом. Тобирама склоняет голову в знак приветствия, радуясь, что из-за полученных травм ему не нужно преклонять колени. «Конечно, отец», — отвечает он ровным голосом, несмотря на усталость, сковывающую его движения. «Миссия прошла без происшествий, и я забрал деньги у заказчика». Он бросает на отца быстрый и расчётливый взгляд, словно пытаясь понять, не забрали ли деньги, пока он был без сознания. Буцума по-прежнему хмурится, и его лицо такое же бесстрастное, как и прежде. «Я знаю, — говорит он, и в его тоне нет ничего, что могло бы выдать его. — Когда тебя нашёл патруль, деньги всё ещё были при тебе. Я сам отнёс их в казну». Внешне Буцума, как всегда, непроницаем, но Тобирама уже не тот ребёнок, который когда-то с трудом мог понять, что скрывается за невозмутимым фасадом его отца. Он чувствует подспудное подозрение, едва уловимый поиск в чакре отца, который его выдаёт. Напряжение, недоверие — всё это бурлит под поверхностью. В первый раз Тобирама этого не почувствовал — он даже не осознавал, насколько близок был к провалу. Но теперь, когда его чувствительность обострилась, недоверие отца очевидно как день. Тобирама говорит отцу то, что тот хочет услышать. Его голос спокоен и размерен, как будто врать главе клана — самое естественное дело на свете. Он не вздрагивает, когда чувствует, как рядом с ним напрягается чакра Хаширамы, — тот явно не в восторге от обмана. Но Тобираме всё равно. Не сейчас. — Понятно, — говорит Буцума, тщательно подбирая слова, но Тобирама не упускает из виду едва заметные изменения в его чакре. Холод слегка отступает, сменяясь едва заметным теплом — неохотным одобрением. — Ничего не поделаешь, — продолжает Буцума, и его голос звучит нарочито нейтрально. — За тобой гнался целый отряд Хагоромо, а ты ещё не оправился после миссии. Ты принял правильное решение — не оставаться и не сражаться до последнего. Это ложь. Тобирама знает, что это ложь. Буцума предпочёл бы, чтобы он погиб в бою, унеся с собой как можно больше Хагоромо. Отец не в ярости только потому, что считает, будто Тобирама заманил врагов к ребёнку Учиха, чтобы отвлечь их и спасти свою жизнь. Но правда, реальность того, что сделал Тобирама, не принесла бы ему ничего, кроме презрения. Тошнота подступает к горлу Тобирамы, вызывая дурноту, когда чакра отца начинает излучать доверие. Он чувствует, как к горлу подступает желчь, но заставляет себя сохранять спокойствие. Он стоит, слушая пустое одобрение отца, пока ноги не подкашиваются у него под ногами. Хаширама испуганно вскрикивает и быстро подхватывает Тобираму, не давая ему упасть. В чакре брата вспыхивает паника и желание защитить, но Тобирама чувствует лишь нарастающую боль от переутомления, которая тянет его вниз. — Прошу прощения, — с трудом выговаривает Тобирама, обращаясь к отцу. — Похоже, я устал сильнее, чем думал. Могу я быть свободен? Буцума, нехарактерно для него проявляя снисходительность, лишь кивает. Он пренебрежительно машет рукой, как будто обморок Тобирамы — это досадное неудобство, которое он готов на время проигнорировать. Тобирама слишком измотан, чтобы обращать внимание на эту необычную сдержанность. «Ания, ты не мог бы помочь мне добраться до моего футона?» — тихо, почти смущенно спрашивает Тобирама, словно ему стыдно, что он нуждается в помощи брата. Хаширама молчит. Вместо этого он осторожно обнимает Тобираму одной рукой за плечи, а другой подхватывает под ноги и без труда поднимает, словно невесту. Тобирама чувствует напряжение в теле брата, невысказанное беспокойство в его чакре. Хаширама молча несет его в их общую комнату, и его чакра бурлит от сдерживаемого гнева, чувства вины и желания защитить. Когда они добираются до футона, Хаширама осторожно опускает Тобираму на пол, словно тот может сломаться, если с ним не обращаться бережно. Даже когда Хаширама укладывает его на футон, Тобирама чувствует, как чакра брата отступает, словно в смятении. Тобирама не думает о том, что собирается сделать, и не позволяет себе думать о последствиях. Его тело слишком тяжелое, разум затуманен усталостью и тупой болью. Но больше всего на свете он хочет вернуть своего брата, того брата, который у него был до того, как все изменилось. Поэтому он протягивает руки, обнимает Хашираму за шею и прижимает к себе. Его объятия крепкие, но не отчаянные — таких объятий он не дарил уже много лет. Хаширама напрягается от этого прикосновения, его чакра вспыхивает от удивления, но он не отстраняется. Он колеблется, его чакра напряжена и неуверенна, но Тобирама чувствует слабое тепло в эмоциях брата — неохотное, противоречивое, но все же. Тобирама закрывает глаза, прижимается лбом к плечу брата и позволяет себе насладиться этим кратким мгновением. Он не знает, как долго оно продлится и хватит ли его, чтобы залечить рану между ними. Тобирама осознаёт всю тяжесть своих следующих слов, понимает, на какой риск идёт. Последствия могут быть катастрофическими: казнь за измену, изгнание или что-то похуже. Но осознание опасности не останавливает его. Сердце бешено колотится, но не от страха. Это что-то другое. Что-то более глубокое, как бремя, которое слишком долго его тяготило. — Я солгал отцу, — признаётся он едва громче шёпота, но в тишине комнаты его слова звучат как гром среди ясного неба. . Это даётся ему легче, чем он ожидал, и правда срывается с его губ со странным облегчением. Он чувствует, как груз спадает с его плеч, словно туго затянутый узел наконец развязался. Он ожидает сопротивления, сожаления о том, что предал главу клана, но не чувствует ничего, кроме пустоты.