Ради лучшего будущего

Сначала глаза Хаширамы расширяются, его тело замирает, но Тобирама не останавливается. Он рассказывает ему все. Он рассказывает своему брату, как он солгал, как он сказал их отцу то, что тот хотел услышать, а не правду. Он рассказывает ему, как получил эти травмы, но не из-за хладнокровного, продуманного побега, а из-за спасения маленькой девочки из клана Учиха. И самое главное, он говорит ему, что не жалеет об этом. Признание повисло между ними, отягощенное подтекстом. Тобирама почувствовал бурю в чакре своего брата — шок, замешательство, неверие. Затем, когда тяжесть всего этого начала оседать на него, он почувствовал что-то еще. Сдавленный всхлип срывается с губ Хаширамы. Его тело дрожит, а руки, поначалу нерешительные, обхватывают Тобираму в осторожном объятии. Чувства Тобирамы переполнены внезапным теплом, исходящим от чакры его брата, теплее, чем это было за последние годы. Годы отчуждения, недоверия и невысказанной обиды тают в одно мгновение. - Ты не можешь никому рассказать, - настаивает Тобирама резким, но не строгим голосом. В его тоне сквозит отчаяние. Несмотря на то, что его признание сняло всю тяжесть, эту правду нужно сохранить в тайне. Если их отец когда-нибудь узнает… "Почему?” Голос Хаширамы срывается от волнения. Его замешательство ощутимо, оно соткано из его чакры. Он не понимает. Он еще не видит опасности. Тобирама сжимает челюсти. Он заставляет себя встретиться взглядом с братом, чтобы выразить словами боль в своем сердце. - Это было испытание, - тихо произносит он, и каждый слог причиняет ему новую боль. - Буцума знал, что я столкнусь с Хагоромо и ребенком Учиха, когда посылал меня на это задание. Он спланировал это. Я только наполовину сенджу, аниджа. Он хотел проверить, достаточно ли сильна кровь сенджу, чтобы я мог игнорировать свои инстинкты хатаке.” Хатаке. От одного этого слова у Тобирамы скручивается желудок. Он чувствует, как напрягается его брат, чувствует внезапную пульсацию в чакре Хаширамы, когда между ними возникает невысказанная правда об истории их семьи. Он не хочет этого говорить. Не хочет ворошить позор, грязь того, что сделал Буцума. Но от этого никуда не деться. Не сейчас. - Хатаке не причиняют вреда детям, - продолжает Тобирама, и в его хриплом голосе слышится что-то среднее между отвращением и покорностью судьбе. - Их инстинкты им не позволяют. Если они видят, что ребенок в опасности, они не могут просто уйти. Это... невозможно.” И для Тобирамы это было нечто большее, чем просто инстинкт. Он видел ужас в глазах этой маленькой девочки, ее крошечное тельце, дрожащее перед подавляющей мощью Хагоромо. Он не мог оставить ее умирать. Ни тогда, ни когда-либо еще. Тобирама с трудом сглатывает, его горло сжимается от горечи всего этого. Он не хочет вспоминать свою родословную, не хочет говорить о том, как он пришел в этот мир, но он знает, что сейчас это необходимо. В конце концов, Буцама похитил, изнасиловал и оплодотворил младшую дочь главы клана Хатаке. Он держал ее в плену долгие годы. Ей удалось сбежать только потому, что Буцама недооценил ее способности и переоценил чувства к своим сыновьям. Он был уверен, что она не оставит Тобираму и Итаму одних. Горечь этой правды прожигает его насквозь, как кислота. Тобирама едва помнит свою мать, но он знает, что ей пришлось пережить. Он знает, почему она ушла. Но чего Буцума никогда не осознавал — чего никто не понимал — так это того, что она была сильной. Сильнее, чем Буцума. А Тобирама? Он был ее сыном в той же степени, что и сыном Буцумы. В его жилах текла кровь хатаке, и это было то, что его отец никогда по-настоящему не мог контролировать. Чакра Хаширамы дрожит от гнева, бурлящая ярость волнами проходит через него. Но она направлена не на Тобираму. Гнев окружает его, как щит, защитный инстинкт, который всегда был в основе того, кем является Хаширама. Его объятия становятся крепче, он притягивает Тобираму ближе, словно пытаясь оградить его от ужаса их общего прошлого. - Это не твоя вина, - шепчет Хаширама, его голос тверд, несмотря на переполняющие его эмоции. - Это вина отца. Все, что случилось, — это его вина”. Тобирама чувствует, как что-то глубоко внутри него дает трещину, что-то давно похороненное и закаленное годами долга и холодного прагматизма. Слова брата пробивают броню, которую он возвел вокруг своего сердца. Он так долго притворялся, что ему все равно, что он не чувствует тяжести того, что сделал Буцума, не чувствует стыда за страдания своей матери. Но теперь, когда чакра Хаширамы окутала его, как уютное одеяло, правда, которую он так долго скрывал, пробивается наружу. - Я ненавижу его. Я бы хотел, чтобы он умер, - шепчет Тобирама, его голос едва слышен, но полон неподдельных эмоций. Это признание кажется опасным, как будто оно может разрушить все вокруг них, но он больше не может сдерживаться. Он не может продолжать притворяться, что ненависть не разгорается в его груди каждый раз, когда он смотрит на их отца. Хаширама не вздрагивает. Он не отстраняется. Его руки по—прежнему крепко обнимают Тобираму, его чакра устойчива и непреклонна, как будто молча говорит ему, что все в порядке - что это нормально чувствовать это, признавать это, позволять ненависти существовать. - Я твой, - говорит Тобирама твердым голосом, несмотря на хаос, который, как он знает, вызовет его заявление. Он чувствует, как его брат снова напрягается, напряжение возвращается к мышцам Хаширамы, но тот продолжает, не желая останавливаться. Он уже переступил черту, и если он собирается совершить предательство по отношению к их отцу и клану Сенджу, то он пойдет до конца. Если он откажется от ожиданий их отца, бросит вызов жестокости Буцумы, тогда он заявит о своей верности единственному человеку, который действительно имеет значение. Его выбрали главой клана. Хаширама. Тяжесть его слов повисает в воздухе, они опасны и бесповоротны, но в то же время в его решении чувствуется странная ясность. Это кажется правильным. Тобирама сразу же ощущает пульсацию в чакре своего брата, ту самую теплую энергию, которая внезапно колеблется от шока. Хаширама может ничего и не сказать, но Тобирама чувствует, как от него исходит недоверие, чувствует, как в сердце его старшего брата назревает конфликт. Но Тобирама еще не закончил. “Твои друзья будут моими друзьями”, - продолжает он, слегка усиливая хватку, словно закрепляясь в этом моменте. “Твои враги будут моими врагами, а твои цели - моими целями. Я буду твоим мечом и щитом до конца наших дней”. После того, как он заканчивает говорить, в комнате воцаряется тишина. Единственным звуком остается мягкий, неровный ритм их дыхания. Тобирама почти слышит мысли Хаширамы, чувствует бурю эмоций, бушующих внутри него — неуверенность, страх, надежду. Чакра его брата неуверенно пульсирует, словно он балансирует на краю пропасти. Наконец, Хаширама говорит, и в его голосе слышится что-то почти истеричное, как будто он не может до конца поверить в то, что слышит. “Что, если я захочу основать деревню вместе с Мадарой, когда мы оба станем главами клана?” Тобирама не дрогнул, не заколебался. Его всегда острый ум уже просчитал все возможные варианты. “Тогда я сделаю все, что в моих силах, чтобы поддержать вас”, - говорит он спокойным, непоколебимым голосом. “Планирование, чертежи, переговоры, договоры — все, что вы пожелаете. Если понадобится, я даже затащу твоего Учиху за стол переговоров за его нелепые волосы в стиле дикобраза. Хашарима моргает, ошеломленный прямотой ответа Тобирамы. Затем из его горла медленно вырывается смешок, сначала тихий, но постепенно нарастающий. Абсурдность всего этого — Тобирама клянется в верности своим идеалам, шутит о волосах Мадары — кажется, снимает напряжение, висевшее в воздухе. Чакра Хаширамы светлеет, становится менее неровной, теплее, как солнце, выглядывающее из-за облаков после грозы. Он издает слабый смешок, которого Тобирама не слышал от него, кажется, уже много лет. Смех тихий, почти недоверчивый, но он есть. “Приятно слышать это, младший брат”, - говорит Хаширама, и уголки его губ слегка приподнимаются в улыбке. “Но не называй прическу Мадары нелепой или похожей на дикобраза. Он может обидеться”. Тобирама фыркает, закатывая глаза, но тяжесть его предыдущего признания все еще ощущается. “Если Наследник Учиха не может смириться с тем, что кто-то оскорбляет его прическу, тогда Тадзиме следует переосмыслить, кого он назначит своим преемником”. - Не будь таким злым, - упрекает Хаширама, но в его словах нет настоящей силы. Его голос мягкий, даже игривый, и Тобирама чувствует, как тепло возвращается в его чакру. Его брат старается, и, хотя его усилия не слишком усердны, губы Хаширамы расплываются в улыбке. Эмоциональные стены, которые Хаширама возводил годами, медленно рушатся, кусочек за кусочком. Он не утруждает себя рассказом брату о том, что и так чувствует каждое изменение в его эмоциях, через тонкие волны его чакры. Возможно, Хаширама еще не осознает этого, но чувства Тобирамы слишком отточены, слишком остры. Он видит все — нерешительность своего брата, его радость, его облегчение. Тепло, исходящее от него сейчас, подобно бальзаму для холодной, расчетливой части разума Тобирамы, части, которая всегда вырабатывает стратегию, всегда планирует. Хашираме не обязательно это знать. По крайней мере, пока. Именно в такие моменты, как этот, Тобирама позволяет себе поверить, пусть даже на мимолетную секунду, что, возможно, все может вернуться к тому, что было раньше. До давления клана, войн, недоверия. Он чувствует это в чакре Хаширамы — доброту, надежду, непоколебимую веру в то, что все могло бы быть лучше. Это резко контрастирует с его собственной практичностью, но именно тот идеализм привлекает его и сохраняет верность. - Я серьезно, - добавляет Тобирама, и серьезность возвращается в его голос, когда он слегка отстраняется, встречаясь взглядом с братом. - Я буду рядом с тобой. Даже если это означает пойти против всего, чему учил нас отец. Даже если это означает бросить вызов клану. Рука Хаширамы сжимает плечо Тобирамы, и хотя его голос звучит тихо, от него не ускользает тяжесть обещания брата. - Я знаю, Тобирама. Я знаю.”