Ради лучшего будущего

Хаширама входит в зал собраний, его шаги эхом отдаются от каменного пола. Воздух насыщен напряжением. Старейшины уже там, они ждут его, некоторые открыто смотрят на него, другие неловко ерзают на своих местах. Он чувствует тяжесть их взглядов, их осуждение, но заставляет себя сохранять спокойствие. Он всегда был спокойным, терпеливым, но сегодня...… сегодня с него хватит. Как только он заходит внутрь, старейшина Дайки даже не дожидается, пока он дойдет до своего места. "Я требую проголосовать за ваше изгнание!" Голос Дайки звучит резко и наполнен ядом. Его глаза горят негодованием. Терпение Хаширамы иссякает, и он, наконец, чувствует то, чему редко позволяет проявляться — гнев. Он останавливается как вкопанный, выпрямляясь во весь рост, и его присутствие ощущается в комнате. Его тон остается вежливым, но теперь в нем чувствуется резкость. - Старейшина Дайки, - начинает Хаширама спокойным, но твердым голосом, - я напоминаю вам, что теперь, когда мой отец мертв, я, как его старший сын, являюсь полноправным главой клана. Вам следовало бы проявить ко мне уважение, которого я заслуживаю. Его глаза сужаются, и в комнате воцаряется тишина, тяжесть его слов давит на всех. Лицо Дайки искажается от ярости. "То, что ты сделал, было предательством! Я отказываюсь признавать тебя главой клана!" Губы Хаширамы сжимаются в тонкую линию. Он ожидал этого, но это все равно раздражает его больше, чем он хотел бы признать. "Очевидно, - отвечает он ровным голосом, - вы не знаете, что произошло на самом деле, иначе вы бы не обвиняли меня в государственной измене так безрассудно". Прежде чем Дайки успевает заговорить снова, старейшина Умео вмешивается, его тон спокойный, но любопытный. - Тогда расскажите нам, Хаширама-сама. Что случилось? Нам сказали, что вы убили Буцуму-саму, вместе со старейшиной Чиори и старейшиной Амэ, без причины." Хаширама делает глубокий вдох, собираясь с духом. Это его момент, и он не может колебаться. - Все было не так, - говорит он, обводя взглядом комнату. - Я был вынужден устранить угрозу. Отец и старейшины… сошли с ума. Они представляли опасность для клана. Зал реагирует так, как он и ожидал. Старейшины потрясены, на их лицах написано недоверие. Раздается тихий, недоверчивый шепот. Сумасшедший? Буцума? Старейшина Дайки, как и следовало ожидать, взрывается. "Сумасшедший?! Возмутительно! Как ты смеешь!" Голос Дайки дрожит от ярости, его чакра пылает от едва сдерживаемого гнева. Но Хаширама стоит на своем. "Да, сумасшедший", - говорит он уже более твердо. "Это единственное объяснение, которое имеет смысл. В конце концов, они приказали Тобираме пытать ребенка". Реакция Дайки мгновенна. - И в чем же проблема? - огрызается он. Хаширама сверлит его тяжелым взглядом, и впервые с его лица спадает маска обычной доброты. "Очевидно, - холодно говорит он, - старейшина Чиори и старейшина Амэ были не единственными, кто потерял рассудок". Оскорбление задело его за живое, и лицо Дайки залилось яростным румянцем. Его губы скривились в усмешке, и он поднялся со своего места, прижав кулаки к бокам. Его чакра гневно вспыхнула, пульсируя по комнате подобно волне, насыщенной враждебностью. "Ты высокомерный сопляк!" - рычит он. "Как ты смеешь стоять здесь и называть себя нашим лидером, когда ты предал все, за что стоит наш клан!" Хаширама стоит неподвижно, его поза спокойна, несмотря на надвигающуюся бурю. Голос Дайки с каждым словом становится все громче и язвительнее. "Ты убил своего собственного отца! Ты стал мягким, безвольным, позволив своему кровоточащему сердцу ослепить тебя и не замечать реалий этого мира! Это не та мирная страна, о которой ты всегда говорил, мальчик! Ты думаешь, что можешь просто говорить по-своему? Ты думаешь, мы можем доверить тебе вести нас в бой, когда ты даже не можешь справиться с врагом перед нами?" Дайки продолжает извергать слова, злобные и безжалостные. "Сентиментальность - это слабость. Ты слишком мягкий, слишком всепрощающий. А твой брат?" Он указывает трясущимся пальцем на Хашираму. "Он предатель. Только предатель отказался бы сделать то, что необходимо для блага клана! Тобирама не смог бы даже пытать грязного сопляка-учиху! Как он может быть нам предан? Нет!" В комнате внезапно воцаряется удушающая тишина. Хаширама чувствует, как старейшины напрягаются, каждый из них украдкой поглядывает друг на друга, обвинение висит в воздухе тяжелым облаком. Некоторые выглядят смущенными, неуверенными, стоит ли им соглашаться со словами Дайки, в то время как другие просто наблюдают, ожидая ответа Хаширамы. Хаширама делает медленный, размеренный шаг вперед, выражение его лица становится суровым. Он по-прежнему спокоен, но теперь в его взгляде появилась резкость, твердость, которая заставляет замолчать любые дальнейшие вспышки гнева. Его голос, холодный и непреклонный, рассекает напряжение, как клинок. - Вы обвиняете моего брата в государственной измене, - начинает он, не сводя глаз с Дайки. - Потому что он отказался причинить вред ребенку? Он позволяет вопросу повиснуть в воздухе между ними, не давая Дайки возможности ответить, прежде чем продолжить. "Ты называешь это изменой?" Голос Хаширамы теперь звучит резче, с нотками недоверия. - Вы называете моего брата предателем, потому что он отказался совершить жестокость, о которой ни один здравомыслящий человек и помыслить не может? Дайки ощетинивается, открывает рот, чтобы возразить, но Хаширама останавливает его поднятием руки, его чакра слегка вспыхивает, ровно настолько, чтобы напомнить всем, в чьих руках власть в этой комнате. - Возможно, - продолжает Хаширама более холодным тоном, - это не Тобирама упустил из виду то, что важно, а ты. Комната кажется еще меньше, тишина становится тяжелее, когда Хаширама, прищурившись, смотрит на Дайки. - Похоже, - медленно произносит Хаширама ледяным голосом, - что ты тоже страдаешь потерей памяти. Его взгляд становится жестким, а тон резким, как удар хлыста. — Возможно, тебе пора уйти на покой - ради блага клана. Дайки открывает рот, но не издает ни звука. Его лицо бледнеет, а пыл угасает, когда Хаширама подходит еще на шаг ближе. - Как я могу доверять твоим советам, - тихо, но твердо произносит Хаширама, - когда ты даже не можешь вспомнить, что Тобирама наполовину Хатаке? По комнате пронесся удивленный шепот, когда до него дошли эти слова. Глаза Дайки расширились от внезапного осознания, но Хаширама не дал ему и секунды собраться с мыслями. - Кровь Тобирамы Хатаке, - продолжает Хаширама твердым голосом, - означает, что он не способен причинить вред детям, будь то учиха или кто-то еще. Мой отец знал это. Старейшина Чиори и старейшина Амэ знали это. И все же они приказали ему сделать то, на что он был физически и умственно неспособен". Он делает паузу, давая своим словам осмыслиться. - Они знали, что он не сможет выполнить этот приказ. И все же они пытали его за это, чуть не убив при этом. Если это не безумие, старейшина Дайки, тогда скажите мне, что это? В комнате воцаряется ошеломленная тишина. Слова Хаширамы тяжелым грузом ложатся на плечи старейшин, их потрясение ощутимо. Некоторые из них нервно переглядываются, не зная, что ответить. Дайки, на этот раз, не знает, что сказать. Его лицо бледно, глаза мечутся по комнате, словно в поисках поддержки, но никто не приходит. Хаширама продолжает настаивать, его тон чуть смягчается, но его авторитет очевиден. "Я сделал то, что должен был сделать, чтобы защитить клан. Отец, старейшина Чиори и старейшина Амэ больше не действовали в интересах нашего народа. Своим безумием они подвергли клан опасности. Я не получал удовольствия от их смерти, но это было необходимо." Он выпрямляется, глядя каждому старейшине в глаза, призывая их продолжать бросать ему вызов. "Теперь я глава вашего клана. Я буду защищать этот клан, как и всегда, но я не потерплю бессмысленной жестокости". Его голос смягчается, но в нем звучит железная решимость. "Этим кланом не будет руководить страх. Им будет руководить разум". Молчание затягивается, становясь тяжелым. Напряжение в комнате не спадает, но оно меняется. Хаширама чувствует на себе взгляды, одни из которых полны сомнения, другие - сдержанного уважения. Он знает, что пошатнул основы совета, но отступать не намерен. Старейшина Умео прочищает горло, слегка наклоняясь вперед, его глаза подозрительно сужаются. - А что насчет мальчика-учихи, которого мы захватили в плен? - спрашивает он, и в его голосе слышатся любопытство и настороженность. "Что вы собираетесь с ним делать, Хаширама-сама?" Хаширама выпрямляется, его руки спокойно лежат на краю стола, но его ум сразу же обостряется. Он знает, что за этим вопросом кроется более глубокий смысл. Некоторые старейшины ждут, что он скажет что-нибудь безжалостное, продемонстрирует то же холодное стратегическое мышление, которое у них ассоциируется с лидерством. Но это не тот, кто он есть на самом деле. - Мы заплатим за него выкуп, - спокойно, без колебаний отвечает Хаширама, - и вернем его Учихе за справедливую цену. По комнате проносится шепот, несколько старейшин обмениваются недоверчивыми взглядами. Старейшина Масао качает головой. "Слишком мягок, Хаширама-кун", - бормочет кто-то себе под нос, и остальные кивают в знак согласия. Слово "мягкотелый" звучало в адрес Хаширамы столько раз, что он и сосчитать не может, но это его не задевает. Он уже привык к нему. Хаширама остается невозмутимым, его взгляд скользит по ним со спокойной властностью. "- кун?" Он слегка наклоняется вперед, нежная улыбка на его лице не отражается в глазах. "Кажется, некоторые из вас что-то неправильно поняли. Теперь я глава вашего клана". Его голос остается вежливым, но в словах отчетливо слышится сталь. - И вы будете обращаться ко мне с уважением, которого заслуживает этот титул. Я больше не потерплю грубости. Это понятно? В комнате воцаряется неловкая тишина, тяжесть его слов повисает в воздухе. Несколько старейшин избегают его взгляда, а некоторые, как старейшина Масао, неодобрительно хмурятся, но ничего не говорят. Хаширама выдерживает короткую паузу, прежде чем продолжить, чтобы убедиться, что его сообщение дошло до всех. Затем он снова обращает свое внимание на старейшину Дайки, его взгляд смягчается, но тон остается твердым. - Старейшина Дайки, - начинает Хаширама мягким, но решительным голосом, - мне стало ясно, что ваше психическое состояние вызывает... беспокойство. Вы проявляете признаки растерянности, провалов в памяти и иррациональных вспышек. Ради блага клана я освобождаю тебя от твоих обязанностей. Дайки открывает рот, чтобы возразить, но Хаширама поднимает руку, заставляя его замолчать. - Тебе следует показаться врачу. Твое здоровье превыше всего. Лучше обратиться за лечением сейчас, пока ситуация не ухудшилась". Лицо Дайки бледнеет, губы сжимаются, но он ничего не говорит. Хаширама продолжает, обращаясь к остальным старейшинам, его тон теперь чисто административный. "Через неделю состоятся выборы. За это время мы выберем замену старейшине Дайки, старейшине Чиори и старейшине Амэ. Я верю, что оставшиеся старейшины обеспечат справедливое проведение процесса." Он снова замолкает, внимательно оглядывая комнату. Никто не возражает ему. Из уважения или из страха, он не может сказать, но это не имеет значения. Они признают его авторитет, и на данный момент этого достаточно. "Учитывая, что у нас не хватает трех старейшин, - добавляет Хаширама, - я предлагаю отложить дальнейшие встречи до тех пор, пока не будут избраны новые члены совета. Согласны?" Молчание, которое следует за этим, говорит само за себя. Никто не возражает. Хаширама удовлетворенно кивает. "Очень хорошо, собрание объявляется закрытым". Он взмахивает рукой, и напряжение в зале рассеивается, и старейшины медленно поднимаются со своих мест, перешептываясь друг с другом и выходя один за другим. Хаширама на мгновение задерживается и, глубоко вздохнув, смотрит им вслед. Это был долгий день, и нам еще многое предстоит сделать. Как только комната опустела, Хаширама направился обратно в дом, его мысли были заняты политикой клана и неизвестным будущим. Он двигался со спокойной целеустремленностью, направляясь прямо на кухню. Тушеное мясо, приготовленное Тукой ранее, остывало на плите. Он разогревает его, помешивая в кастрюле, и воздух наполняется аппетитным запахом овощей и бульона. Это простое блюдо, но оно приносит облегчение после такого трудного дня. Подогрев еду, он осторожно относит тарелки в спальню, которую делит с Тобирамой. Дверь тихо скрипит, когда он открывает ее, и тусклый свет заходящего солнца заливает комнату мягким сиянием. Его взгляд сразу же падает на футон, на котором отдыхают Тобирама и маленький мальчик-учиха. Это зрелище заставляет его замереть на месте. Тобирама лежит на боку, его обычно напряженное лицо смягчилось во сне. Он обнимает маленького ребенка, Кагами, который свернулся калачиком у него на груди. Мальчик уткнулся лицом в тунику Тобирамы, его крошечные ручки вцепились в ткань, словно ища утешения, даже во сне. Они выглядят мирными, безмятежными, ровными, и на мгновение Хаширама чувствует незнакомую боль в груди. Редко можно увидеть Тобираму таким спокойным, и еще реже - с такой нежностью с его стороны. Он всегда яростно защищал тех, кто был ему дорог, но это... это другое. В том, как Тобирама держит Кагами, есть какая-то нежность, как будто мальчик был чем-то хрупким, чем-то драгоценным. Хаширама прислоняется к дверному косяку, и его улыбка становится горько-сладкой, когда он наблюдает за ними. В глубине души ему хочется — всего на мгновение — чтобы Кагами остался у них. Ясно, что Тобирама привязался к мальчику, и то, что он видит их вместе, задевает что-то глубоко в душе Хаширамы. Неужели было бы так плохо, если бы они оставили его у себя? Он представляет, как мальчик растет под их опекой, в безопасности, защищенный, может быть, даже счастливый. Но эта мысль быстро улетучивается, реальность отступает на второй план. Кагами - учиха. Если оставить его здесь, это только увеличит опасность, приведет к еще большему конфликту. Хаширама знает, что некоторые сенджу никогда не допустили бы, чтобы ребенок Учиха жил среди них, и есть другие — такие, как старейшина Дайки, — которые активно стремились бы навредить ему. И еще есть семья мальчика. Хаширама слишком хорошо знает, каково это - потерять брата или сестру. Родители Кагами, если они еще живы, должно быть, очень переживают. Они заслуживают того, чтобы их сын вернулся, а Кагами заслуживает воссоединения со своей семьей, даже если это означает, что его вернут их врагам. Хаширама тихо вздыхает, проходя дальше в комнату. Он ставит тарелки с рагу на маленький столик у окна и оглядывается на Тобираму и Кагами, которые все еще крепко спят. Он разбудит их к ужину, но пока что пусть они отдыхают. Как бы ему ни хотелось, чтобы все было по-другому, он знает, что нужно сделать. Мальчик будет возвращен Учихе, и, если повезет, этот обмен приведет к чему—то большему - возможно, даже к миру.