На изнанке легенды

      Кто-то обронил меч. В тот самый миг, когда я доносил славным рыцарям Камелота разницу между повиновением и самочином. Меч рухнул о камни с трагическим грохотом, будто бы пал за корону. Рыцари застыли, насторожившись. Я же не дрогнул. Наследные принцы не вздрагивают из-за шумов на фоне. Я лишь медленно повернул голову, направляя испепеляющий взор на источник звука. Мой олух-слуга, Мерлин, стоял по струнке, с моим же мечом у ног, прижимая к груди щит. Надеялся укрыться им от праведного гнева моего? Глупец! Вид его был более виноватый, нежели покаянный, словно он учинил некую шалость, а не нарушил ход строевой подготовки моего войска. Разумеется. До войн ему нет дела. — Колокол ты тревожный, Mе́рлин, а не оруженосец! — рявкнул я.        Рыцари загоготали. Мерлин, как всегда, покраснел до свекольного оттенка. Кажется, его кровь жила по собственным законам и спешила к лицу быстрее, чем мысль образовывалась в голове. Я отвратил взор от сего ходячего недоразумения, и продолжил инструктаж, придавая голосу должную строгость. Так блюдётся в моём строю дисциплина. Я старался не смотреть на Мерлина долее надлежащего. Потому как стоит вглядеться в его образ — и в голове начинают роиться отвлекающие от хода дела мысли. Заметки. Вот например, то, как он сжимает губы, сдерживая дерзостный ответ. Как напрягаются его плечи, и нелепый шейный платок подымается к самым ушам, когда он стремится скрыть неловкость. Как он удерживает прямой, непокорный взгляд дольше, чем дозволено слуге. Всё это мне не по нраву. Слугам не пристало перечить. Не пристало мешать. Не пристало злаза зинуть. Им надлежит исполнять волю хозяев и пребывать в тени. Но у Мерлина талант являться в центре событий, особенно — важных, и вносить в них свою лепту. Если б он был дуралеем, всё было бы проще. Было бы терпимо. Но он вовсе не таков. И терпеть это выше сил моих. Кто он — сложно выразить словами незаурядными. Но стоит ему исчезнуть хотя бы на полдня, как владения мои будто пустеют. Тогда кажется, что вокруг масса лиц, заискивающих взглядов, вежливых слов, но непомерно много пустоты да фальши. Никто не дерзает спорить со мной, никто не глядит на меня с вызовом, не напоминает о делах, коих я сам не желал бы помнить. В такие часы гнев мой становится сильнее обычного. Ибо слуги не должны влиять на атмосферу замка или уклад жизни принца. Как Мерлину то удаётся? Или на меня так легко повлиять? Невразумлю. И всё же, взор мой вновь и вновь обращается к этому лопоухому, синеглазому созданию. Краем глаза замечаю, что он поднял меч и стоит на краю плаца, как берёзка в степи, шибко стараясь ничем не прогневать меня более. Сие у него не выходит. Он всегда занимает больше места, чем следует. Порою мне кажется, что он нарочно испытывает пределы дозволенного. Он знает, что я не причиню ему вреда. Знает, и в знании том слишком уверен. Откуда в простолюдине такая проницательность? Вразумив рыцарей, как подобает полководцу, я сжалился, и велел им разойтись. Сам я остался на плацу. И Мерлин не ушёл. Стало быть, слова мои он понял, и, верно, принял на свой счёт. Вот и славно. Вольнодумство в Камелоте не поощряется, и к слугам это тоже относится. — Долго ты собираешься там стоять? — бросил я, не глядя на него. — Я ожидаю дальнейших приказов, ваше Высочество, — ответил он. Держался он увереннее, чем должно бы провинившемуся слуге. Меч и щит были уже убраны на места. Голос его был ровен и мягок. И в той мягкости не было ни трепета, ни должного почтения благородной особе — мне. Лишь хорошо сокрытый вызов. Только за сей невежественный тон я мог бы его казнить. Но не до казней мне, дел при дворе и так целый ворох. Я зорко-строго оглядел его. И подметил небольшой порез у него на руке. Вероятно, от того самого павшего меча. Кровь уже высохла. Пустяк. И всё же я подошёл к нему и схватил его запястье. Он замер. Я тоже. Его кожа тёплая-тёплая, а пульс жутко быстрый. — Ты не способен даже удержать оружие, — сказал я. Голос мой звучал ровно, почти скучающе, — Какой от тебя прок, нагрянь война? — А может её и не будет, — с надеждой выдал Мерлин. Я смог лишь закатить очи на его дитячью наивность. Хотелось дать ему подзатыльника, отрезвить, и... Впрочем, это всё бестолку. — Свободен, Мерлин, — выдохнул я. Он кивнул и удалился, прижимая ладонь к порезу. Голову так и не склонил, поганец. Пусть идёт восвояси, подумает о своём поведении. Я не могу позволять люду наглеть. Наконец, я остался один, в тишине. Но всё же покоя мне не было. Мне аж пришлось напомнить себе, что мне нет дела до того, что он думает, где бывает и каково ему. Слуге. И если порой мне приходит на мысль, как звучало бы его имя из моих уст, произнесённое без насмешки и без повеления — то это ничего не значит. Будущие короли не путаются, не ошибаются. И уж точно не в чувствах к собственным слугам. Я не ошибаюсь.