На изнанке легенды

      Гаюс, как и следовало ожидать, тяжело вздохнул, завидев мой порез. Он не стал расспрашивать, каким образом я вновь умудрился изувечиться. Ему давно ведом мой редкий дар — натыкаться на мечи, копья и стрелы в оружейной. Равно как и падать в ямы, наступать на ядовитые грибы и оказываться в колодках безо всякой вины. Он молча смазал рану пахучим снадобьем и наложил чистую повязку, действуя с привычной сноровкой и терпением, какое свойственно лишь тем, кто оттачивал мастерство врачеванаия годами. Само собой, сегодня мне уже не суждено ни мыть полы, ни чистить доспехи, ни исполнять прочую грязную работу. За что, несомненно, последует очередная взбучка от Артура. Впрочем, его упрёки трудно назвать подлинной карой. Мне доводилось видеть, как наказывают провинившихся слуг. Король Утер, к примеру, обрушивает на них свой гнев так яро, что те потом скрываются по углам и рыдают до самого вечера. И сам Артур, случалось, являл суровость. Будь то с вороватой прислугой или с рыцарями, забывшими о долге. В такие мгновения он был твёрд, как закалённая сталь. Со мной же… всё иначе. Да, он упрекает меня. Но слова его — лишь половина истины, при том наименее правдивая. Ибо взгляд его всякий раз говорит обратное. Когда он твердит, что гневается, в глазах его таится не гнев, а рана, нанесённая мной, и оттого более глубокая. Когда называет меня болваном, под резкостью слов колышется тревога, слишком острая, чтобы быть незамеченной. Когда велит мне уйти — всё в нём, напротив, тянется ко мне, будто ему сложно меня отпстить. И я это чувствую. Не могу не чувствовать. Во мне течёт магия, а магия не терпит лжи, ни чужой, ни собственной. Мне многое сходит с рук. Наказания, колодки — это чистая показуха. Фасад для придворных, что мол «вот каков я, суровый принц Камелота»! Я частенько отдыхаю от обязанностей по целому дню. А это невиданная роскошь для слуг — получать подобные отгулы. Гаюс, конечно же, находит мне применение в такие дни, без дела я никогда не сижу. Но молоть травки в ступке, это вам не доспехи и ботинки надраивать. Иногда мне достаётся хлеб со стола Артура. Он ворчит, что я «слишком тощ и слаб», и этим оправдывает свою щедрость. Неплохо, конечно. Но всё же, я не понимаю. Его жесты и взгляды никак не вяжутся со словами о том, что я «самый никудышный слуга во всём королевстве» и что он «запросто обошёлся бы и без меня». Порой он смотрит на меня так, словно ищет не услугу, а одобрение или… опору. Случается, он говорит со мной о вещах, кои не должны достигать ушей слуги. На людях он — сила и власть. Наследник трона, каким ему и надлежит быть. Но стоит нам остаться наедине, и этот образ трескается, словно скорлупка о камни. Однажды он назвал меня другом. Слово это прозвучало так просто, и так нежданно. Ибо принц и слуга не могут быть связаны ничем: ни дружбой, ни доверием… ни чем-либо иным. И всё же — мы связаны. Всё было бы куда легче, будь он лишь заносчивым венценосным отпрыском, для коего слуги — пустое место. Но он не таков. Именно поэтому всё сложнее, чем должно быть. Словно в этой истории есть нечто большее… нежели я смею даже допустить. И если в этом есть правда, да хотя бы тень её, то связь эта чревата и опасна. И всё же… я не отступлюсь.