На изнанке легенды

      Тёмные времена настали для Камелота: колдуны наводили мор на скот и людей, друиды поселились неподалёку от замка, слухи о предательстве короны витали в воздухе. Я чувствовал груз ответственности, как никогда раньше. Когда же после измены Морганы я помыслил, что чаша бед уже переполнена, пал Утер Пендрагон, наш король… А вместе с ним канула в лету его эпоха, суровая и неумолимая. Дракон возвестил о времени новом, о возращение магии в Камелот. Друиды пророчили восхождение Эмриса. Моргана сулила месть всем и вся. И в эти смутные времена, когда пророчества грозились сбыться, а ветра с севера несли запах войны, Артур, потрясённый потерей и разбитый горем, взошёл на престол. Несмотря на все тяготы судьбы, он держался как истинный король — благородный, справедливый, верный долгу перед народом. Воистину он был рождён для венца и трона. Я знал цену, что взыщет с него это бремя. Ждал, что отгородится он от всех, что холод власти скуёт его сердце, и отвергнет он меня, как ненужное более бремя. Но он не отверг. Он не забыл своих друзей. И меня не забыл. Я остался при нём, его личным слугой, оруженосцем, банщиком, и лекарем. Товарищи качали головами, видя, как я с первыми петухами бегу к нему с трапезой, а отхожу со службы лишь с восходом луны. Но не роптал я и не грезил иной долей. Служить Артуру было моим уделом. То, что он был не подарком судьбы, не имело значения. Он был лучше своего отца. И уже это казалось благословением. С годами Артур зрел и мудрел. Он внимал словам придворных — и, пусть неявно, моим тоже. Разумеется, он никогда не позволял мне говорить при дворе, но его глаза не умели лгать: я видел, как он ищет мой взгляд за столом совета, на турнирах, в походах. Он реже отчитывал меня, будто наконец понял или признал, что от меня может быть польза. Мы скорее сплотились и сблизились, чем наоборот. И так случилось, что я, сам того не заметив, стал ему почти советником. Под покровами ночи, когда замок спал, мы говорили. О королевстве. О народе. О наших страхах. Он спрашивал, что думает простой люд. Спрашивал, что думаю я. И однажды зашла речь о запрете на магию. Сердце у меня тогда ушло в пятки. Но я не стал кривить душой и сказал правду: — Магия не есть зло сама по себе. Она подобна мечу: им можно защитить, а можно убить. Но сам клинок не ведает вины. Всё решает рука, что его держит. Артур долго смотрел на меня исподлобья, будто взвешивая не слова мои, но саму душу. — Порой, Мерлин, ты проявляешь... Я не знаю, что это. Наверное, это мудрость. Тут я невольно расплылся в улыбке. Артур подметил-таки что-то доброе обо мне. Это неожиданно согрело душу. Напряжение спало. — Только не радуйся так, — с доброй насмешкой добавил он. — Всё остальное время ты самый заурядный слуга, какого я только видел. Разумеется, мы оба понимали, что скрывается за этими словами. Я привык к его нраву. Я научился слышать в его словах то, что не молвилось вслух. И, быть может, я понимал его слишком хорошо. Или же слишком проникся к нему — что шибко зря. Мне уже не хотелось спорить с ним, как прежде. Он стал тем королём, которому не сыщешь возражений. С каждым днём он поражал меня: стойкостью в беде, щедростью к слабым, ясностью ума там, где иные терялись. И колкости, что прежде так и норовили сорваться с моего языка, теперь поиссякли, словно ручей в засушливое лето. Иные речи хотелось мне обратить к нему. Не те, что дозволены, но те, что рвутся из самой глубины души. Поведать, сколь высоко я чту его, сколь дивлюсь ему… сколь часто мысль моя к нему возвращается, с той же неизменностью, с которой солнце всходит над землёй каждый день. Но не дерзал я молвить ему хвалы: не пристало слуге такими речами докучать господам своим. И как бы ни велико было моё почтение, какие бы думы не таил я в сердце своём, да и какие бы он ни держал обо мне, всё ж оставался я при нём слугой, а он надо мною — повелителем. Не страх сковывал язык мой, но долг и благоговение. Я ведал своё место… или, по крайней мере, разумом постиг свой удел. Но сердце моё никак не соглашалось с гласом разума. Для остепенения, я и зелья пил, и заговоры делал. Готов был хоть к лешему пойти за спасением. Да только ничего мне не помогло. Занял мой король и мои думы и моё сердце.