На изнанке легенды

      Довелось мне потерять двух своих сородичей почти разом. Но монарху не пристало предаваться скорби да плачу — не тогда, когда на плечи возлегло бремя мира и короны. Я искал опоры не в скорби, не в злости, но в тех, кто верно нёс службу мне, твёрдо стоя под моим знаменем — мои рыцари. И Мерлин. Когда беды и ненастья напали на Камелот, молодцы мои, рыцари, не дрогнули. Стояли, как стена каменная, как и подобает мужам чести. Народ мой тоже не оплошал — стойкие духом оказались мои подданные. Уверился я, что не пропадём мы. А Мерлин… Ведал я прежде, что не робок он духом, но не чаял, сколь многое сокрыто в нём: разум острый, воля несгибаемая и преданность такая, какой не всякий воин мог похвалиться. После смерти отца моего, подумал я было, что лишился покровителя, и заботы его, да и права на неё. Королю, прежде себя, надлежит о других заботиться. Но Мерлин рассудил иначе. Он стал внимать мне пуще прежнего. Сам не поест, а мне всегда еду подаст. Одежда моя всегда была к месту и по погоде. Конь мой был здоров и ухожен, покой мой устроен даже в дальних походах. И за всякой из сих забот стоял он. Мерлин. Упрямый, как горный баран, он раз за разом заявлял, что не покинет меня. Редко я снисходил до слов благодарственных или поощрений. Слишком редко. Но он неизменно пребывал рядом. Быть может, привязался ко мне… а может, это я сам не приметил, как стал нуждаться в его присутствии. Отрадно было мне знать, что есть у меня тот, кому можно было доверять, не опасаясь суда и последствий. Его лопоухие уши улавливали каждое моё слово. Столь зорко я лишь за добычей на охоте следил, как он за моими словами и жестами. Так, незримо, стал он для меня больше, нежели слуга, больше, нежели друг или соратник. Он стал самым близким мне человеком. И лишь мысль о том, что его может не стать рядом.… казалась несносной. И в час, когда вопрос вставал о спасении его — не мешкал я, и мчался ему на помощь. Замечал то кто, или нет — не было мне до того дела. А вот о нём пёкся я, и менять уклада сего не мыслил. А уж он как обо мне пёкся! Когда я возвращался из походов, изнурённый, покрытый пылью и кровью, он снимал с меня доспехи, подавал воду, врачевал раны. Он готовил для меня купель, и его руки, уверенные и осторожные, знали, как обойти каждую мою ссадину, каждый синяк. У него всегда были припасены мази и примочки для моих увечий. Вот, как-то тот раз, воротясь с южных рубежей, едва держался я на ногах. Отряд мой отбился от разбойников, но коней и золото мы не сберегли. Гнев кипел во мне, и жаждал я возмездия. Но, переступив порог покоев своих, понял я: нет во мне сил даже думать о мщении. Мерлин ждал меня. Сам не ведая отчего, я почти пал на него, обвив руками, словно ищущий утешения. Он не отпрянул. И я позиции не сдал. Он начал меня разоблачать, на распев шепча слова тихие, будто заклинания покоя. Не всё доходило до слуха моего, но уже одно его присутствие облегчило мне душу. Я погрузился в воду и, еле сдержав стон, откинулся на деревянный борт купели. Тепло медленно возвращало меня в чувства, а руки ласковые — в расположение духа доброе. Мерлин осторожно омывал мой торс и спину, ловко обходя губкой ссадины и ушибы. Смял мне плечи, воды горячей подлил в купель для пущего расслабления. Его прикосновения были бережны и оттого странно мучительны. В них было нечто, от чего мысли мои сбивались с пути праведного, принимая направление самое что ни наесть опасное. Порочное. Когда прикосновения его стали ещё трепетней, когда он, отложив губку, заскользил руками всё глубже под воду, я резко вдохнул и, повинуясь не разуму, но инстинкту, перехватил его запястье. Держал я руку его крепко, но не жестоко. Взор мой был наполнен немым вопросом. Он замер. Щёки его зарделись, но взора он не отвёл, руку свою не отнял. Миг тот растянулся: то ли мгновение, то ли вечность пронеслась между ударами моего сердца. Тогда-то и обнажилась мне истина. Постиг я, что чувствую… и чего жажду. Но не пристало королю потакать подобным низменным желаниям. Я окстился. — Поторопись, Мерлин, вода стынет, — выдал я, отводя взгляд. — Куда ж так спешить? Отдыхай да млей. Тебе положено, — ответствовал он тихо, глядя на меня глазами синими, как глубь водная. И в том взгляде необыкновенном крылось многое… Всё, что берёг он от мира — теплилось там, в пучинах глаз его. Я и раньше замечал, да только имени дать тому не мог. Я отпустил его кисть. Он продолжил свою заботу. Возобновил рукодвижения свои, как ни в чём не бывало. И мне бы успокоиться, ан нет! Тяжкая брань разгорелась во мне. Не с врагом внешним, но с самим собой. И клянусь небесами, не ведал я прежде битвы тяжелее. Он потёр мне виски, отмыл от пыли дорожной и волосы, и руки, и ступни… Но вода и вправду стала остывать, а тело моё предавало меня всё явственнее, несмотря на ярый внутренний бой. С тяжким вздохом решил прервать я муки сии, и вылез из купели. Мерлин подскочил на ноги, словно ужаленный, и тотчас ринулся за полотенцем. — Предупреждать надобно, — пробормотал он, не поднимая глаз. — Разве ты чего-то там не видывал? — усмехнулся я, стремясь разрядить обстановку. Но он всё так же избегал моего взора. Тогда подошёл я ближе, нарочно медля, взял полотенце из его рук и стал вытираться неспешно. Тут лицо его вспыхнуло. Я ненароком умилился, но виду не подал. Обвив чресла тканью, я приблизился к нему вплотную. — Перестань вести себя, как девка, — подколол его я. — А ты… не веди себя, как осёл! — выпалил он и, без разъяснений или воли на то моей, пошагал к двери. Тут я аж опешил. Грудь мою обожгло изнутри всем, что я чувствовал, но высказать не мог, будучи заложником короны. — Мерлин! А ну, вернись! — вырвалось у меня. Но не вернулся он. В добавок ещё и дверью грохотнул в припадке странном. Тут меня охватил нешуточный гнев. Или то была обида? Я не разбирал. Со злости, пнул я пустое ведро, и пал на ложе, не облачившись даже в ночную робу. Отдышавшись и остыв, решил я им голову свою не морочить. Нарочно стал думать о казне, да о расправе над лихачами. Да только бестолку — той ночью снова он мне снился. Живо так, ровно как наяву. Виделось мне под сомкнутыми веками, как свет играет в его глазах, делая их золотыми. И в том взоре было всё то, что наяву он бы не выказал. А пясти его… О небо, что творили они с моей плотью! Ясно дело, выдумкам таким место было лишь в царстве снов. В мире насущном для явлений подобных места не было. А коли бы и было, разве посмел бы я предать дружбу нашу и честь свою?