На изнанке легенды

      Отчаяние было мне спутником, когда призвал я Моргану на беседу тайную, лицом к лицу. Верилось мне, что можно её словами урезонить. А может ошибся я, и пришёл на погибель. Странное дело: мысль сия, о гибели добровольной, не внушала мне страха или трепета. Последнее время я только и делал, что безрассудтсвовал, и посему, наверное, сие предприятие не виделось мне шибко рискованным. В названный день, в новолуние, вошёл я в лес под Камелотом, и добрёл до места уговоренного. Придя раньше положенного, возложил я ладонь на дуб вековой, и, коснувшись его коры, пытался унять смятение ума и найти слова, коими мог бы достучаться до той, что некогда была иной. Моргана… Имя её отозвалось во мне рокотом, что доносится с долин перед бурей. Но я отринул думы тяжкие и воззвал к воспоминаниям светлым, радостным. Вспомнился мне смех её тёплый, звонкий, как медный колокольчик на ветру. В памяти моей смеялась она не зло, не над кем-то, а заодно, с нами — с Артуром, мною, Гвен... В те дни мир казался мне цельным и ясным, а сама Моргана − красивой, величественной, загадочной. Я закрыл глаза, потряся головой. Бывало, являлась она к Гаюсу. То за травами, то за снадобьями, то за советом каким. Но не в том был смысл визитов её. Выспрашивала она у Гаюса о травоведении, ясновидении да силах потусторонних. Старик-лекарь ответ держал, как мог. А она его слушала речи слушала, как дитя, внимавшее волшебному сказанию. Гаюс открывал ей многое − но не всё, ибо страх держал его за горло. Как же он был разбит, узнав о её измене... До сих пор он сам не свой. Хоть на вид бледная да хрупкая, не была Мограна слабой. Нет. Стойкая была, упрямая. А стойкость подобная требует терпения неимоверного, ибо мир редко отвечает тем же. Умела она и сочувствовать. Помню, как однажды сберегла она меня и мальчонку, коего я укрывал, от Артура, ищущего злодея-друида по приказу его величества. Покатились бы наши головы по плахе, попадись мы на том Утеру. Но не струсила Моргана, не дала словить ни меня, ни малого. А после, рискуя многим, вывела его из замка. Тогда мелькнула во мне мысль: сказать ей о своей магии, открыться. И ей о её даре поведать, чтобы не мучалась она более. Но нет, оробел я. Глупость ли то была? Или праведное решение? Я сжал кулаки, не ведая ответа. И тут призадумался я пуще прежнего... А не тогда ли всё пошло не так? Не в те ли мгновения фальши да притворства. Ведь не за ока мгновение она ведьмой злой стала. И не в час, когда проведала о силе своей. Нет… раньше всё начало под откос идти. С холодных взглядов, от неё отвращённых. С запретов, коими Утер душил её волю. С законов, что делали нас, наделённым даром великим, − врагами короны. Я был в той же шкуре, что и она. И понимал я её, как никто, наверное. Мог я открыть ей истину. Мог сказать: ты не одна, держись! Но избрал молчание − из страха ли, из расчёта ли… И мысль сия вонзилась в меня занозой, что не болит, пока гнить не начнёт. И вот, стою я ныне в лесу, нелепо надеясь обратить вспять то, что сам же довёл до погибели. Но возможно ли возродить душу, коль она уже тьмой разрушена? Так и думал я думы под дубом тем, горько вздыхая. Час встречи близился. Вознамерился я, презрев сомнения, воззвать к той Моргане, что некогда знали мы — к той, кто взирала на мир дерзновенно и гордо, но без яда и ненависти. Сказать слова, что могли бы коснуться сердца её… если явится. Если внемлет. Я был готов ухватиться за малейшую искру в душе её, подобно утопающему, что цепляется за хрупкую ветвь, зная, что не выдержит она, − и всё же не отпуская. Я не желал ей зла. Никогда. Но коли не сыщется того, за что ухватиться мне представится, тогда придётся мне стать тем, кем не желаю я быть. Не другом. Не союзником. Не прощающим. Но тем, кто остановит её, за ценой не постояв. Я выпрямился и устремил взор в тёмную чащу. Ничто не могло принести мне успокоения. В груди моей поднималось нечто... Не страх, нет. Сложнее и горше. Сомнение… и, быть может, последняя искра надежды, упрямо не желавшая угасать. Моргана появилась беззвучно. — Уж не затосковал ли ты по мне, Мерлин, — раздался голос её, острый, как клинок под её плащом. — Место столь таинственное выбрал, для свидания тайного в самый раз. Я обернулся, и холод лютый коснулся сердца моего. Она стояла близко, вольготно опершись о ствол дерева. Взор её был хищным и отчуждённым, но я всматривался в лик её, силясь узреть ту, прежнюю. — Не для того я тебя позвал, — сказал я ровно, серьёзно. — Разумеется, — усмехнулась она, закатив очи. Она приблизилась, ступая мягко, словно рысь. Подошла слишком близко − но я не отступил. Нечего было мне бояться. — Ты призвал меня, дабы вновь проповедовать о мире, добре и великом короле Артуре! — бросила она с насмешкой. Имя его она произнесла с особым ядом. Сердце моё болезненно дрогнуло, но лик мой остался спокоен. — И тут ты ошибаешься. Она скрестила руки на груди, и нетерпение проступило в каждом её жесте. Я не стал медлить. — Я вызвал тебя, дабы даровать тебе шанс. Она рассмеялась. Коротко и звонко, будто разбилась стеклянная чаша. — Шанс? Мне? — скривила она лицо. — Остановись, Моргана. Оставь Камелот. Оставь Артура. Ради своей же цельности-сохранности, не лезь, куда не прошено. Иначе погибель тебя ждёт. Взор её вдруг стал глубже, острее. — Неужто ты веришь, что лепет твой остановит меня? — Я верю, что ты не всегда была такой. — Наивный, Мерлин… ты пленник прошлого! Утер мёртв. Настало время вернуть магию в Камелот. И я свершу это! Молчание натянулось меж нами, как тетива. — Ты заблуждаешься, Моргана. Магия никогда не покидала Камелота. Не нужны усилия твои. — Хм… откуда ж тебе, слуге, столь многое ведомо о Камелоте и силе великой? — Гаюс многое мне поведал. На миг она умолкла, и я узрел в очах её отблеск былого − тень того, что некогда было. — Помнишь ли ты его? — тихо молвил я. — Старец был тебе другом. Я был добр к тебе… А ты ко мне. И Артур… — Не смей, — резко оборвала она. Ветер вдруг прошёлся меж нами, поднимая сор и листву с земли. — Они мне никто, — холодно сказала она. Я сжал челюсти, с трудом подавляя горечь. — Не правда это. — Значения это уже не имеет, — её голос стал твёрже, тяжелее. — Ты опоздал с речами, Мерлин. Слишком глубоко ты увяз в своей службе. Слишком предан ты тому, кто губит таких, как я. Её глаза вспыхнули. — Я более не ищу справедливости. Я творю её! — Не справедливость вершишь ты, а месть. — Ты зовёшь это местью, ибо стоишь по ту сторону. В словах её была капля правды. Я отвёл взор. — Артур — король былого и грядущего, что был предречён Альбиону. Ты знаешь пророчество сие. Против рока идти — на себя и род свой погибель накликать, — попытался урезонить я её. — Пустой трёп, эти пророчества! — отрезала она с презрением, — Артур — ошибка природы, что не должна была случиться. Порождение гордыни Утера. Отпрыск, чей приход на свет был куплен за душу матери. Слова её ударили точнее клинка. Я на миг даже растерялся. Но поднял голову и встретил её взгляд. — Он доказал миру, кто он, вытянув Эскалибур из камня. Или ты и с этим поспоришь? — Кто ведает, как он то сотворил? — усмехнулась она, — Ни один муж не смог, а он — раз дёрнул, да вытянул! Не обошлось тут без магии. Они с Утером оба лицемеры те ещё! Тьма вокруг нас сгустилась. Моргана как в воду глядела... Меч ведь Артур и впрямь с моей помощью из камня высвободил… — Даже будь в словах твоих доля истины, — произнёс я, — К чему приведёт твоя война? К разрухе и кровопролитию. Народ честной не станет за тобой. И окончишь ты, как Утер. — Посмотрим, — ответила она безмятежно. В этом её спокойствии было что-то страшнее ярости. — Я приду за своим, Мерлин, — произнесла она, отступая. — И всякий, кто встанет на пути моём, будет низвергнут. Избери сторону мудро! Я почувствовал, как магия во мне откликнулась − древняя, тяжёлая, как сама земля. — Я услышал тебя, — молвил я, и голос мой звучал уже иначе. Она насторожилась, почуяв перемену. — И славно. Двери мои открыты для тебя. Я помню, что ты сделал для мальчишки-друида. Тем заслужил ты милость мою. На краткий миг тень печали скользнула по лицу её. — Прощай, Моргана, — прошептал я. Она взглянула на меня, сперва с болью, потом с лютой яростью. — Прощай, глупец! Я невольно отпрянул, предвидя выпад или заклятье в свою сторону. Но она лишь бросила себе под ноги какой-то порошок и исчезла в чёрной мгле. Я остался один среди дубов. И только тогда позволил я себе закрыть глаза, и присесть на стылую землю. Сердце моё заболело за Артура пуще прежнего. Моргана была движима идеей, в которую верила всецело и искренне. Как верил в своё предназначение и я. Понял я, что в предстоящей войне, не будет победителей.