На изнанке легенды

      Мерлин был не в себе. Он мерил мои покои шагами, не находя себе места. Плечи его едва заметно вздрагивали, взор же то и дело скользил ко мне, и тотчас отступал, будто он искал некого особого мгновения, кое всё никак наступало. Наконец он залепетал, сбивчиво, будто через силу: — …боюсь, что моя преданность тебе перестала быть лишь служебной. Смысл его слов не сразу достиг меня. День был тяжёл: прошения, указы, споры… Это истощило мой разум. И всё же слова его заставили меня встрепенуться и внять. — Так, Мерлин. Говори яснее. Я утомлён, — молвил я, сдерживая волнение, что почему-то начало подниматься в груди моей. Взгляд глаз его, что ночью принимали цвет индиго, был невесел. — Я прямо и говорю, — громче ответил он, — И, зная характер чувств моих, и близость к тебе по долгу службы, я нахожу невыносимым и далее нести её. Я медленно поднялся и отошёл к окну, не ведая, что ему ответить. Сердце моё сжалось. Я понимал его. Слишком хорошо понимал. Ибо сам был повинен в том же грехе: дозволял мыслям своим блуждать там, где им не место. Думал о нём так, как муж думает о супруге. И сколько ни пытался заглушить это – ни долгом, ни делами, ни чужими лицами – всё было тщетно. И всё же мне нужна была ясность. — Что именно столь невыносимо в службе мне? — спросил я холоднее, чем задумывал. Он умолк на миг, собираясь с духом. А я, вопреки выучке и закалке своей, страшился ответа, как дитя страшится грома. И, к моему ужасу, Мерлин не стал щадить ни себя, ни меня. И гром таки грянул в жизни моей. — Меня рвёт на части каждый день. Каждая новая напасть на тебя – как игла мне в сердце. Каждый твой взгляд – как очередное обещание, которое никогда не сбудется. Твои прикосновения, шутки, выходки… Артур, это невыносимо для меня, в моём положении… Я поднял руку, желая остановить его, и заметил, как она дрожит. — Довольно, Мерлин, — произнёс я тише, чем надо бы. — Нет. Дослушай! — вспыхнул он. — Я не могу быть рядом с тобой и не чувствовать запретного. Не могу жить при тебе. Я останусь верен короне, клянусь, но вдали… в ином месте… — Мерлин… — попытался я остановить поток его откровений. — Прости меня за всё, и дай уйти с миром, — перебил он меня. Мои челюсти тут же сжались, как и кулаки, дабы скрыть постыдную дрожь. — Всё. Довольно. Я понял! — резко оборвал я и шагнул к нему. Он закрыл глаза, будто ожидая удара или приговора. Но вовсе не кара была у меня на уме. Ведомый чувствами, не законом, не логикой, коснулся я его лица ладонью. Он вздрогнул, распахнув глаза цвета ночного неба, словно обжёг я его. — Возьми себя в руки… и выслушай меня, — тихо сказал я. Он кивнул, с трудом сглотнув. — Я не слеп и не глуп, Мерлин. Но положение моё не даёт мне права… даже помыслить в подобном направлении. Слова давались тяжело. Я, привыкший вести рати и вершить суд, не находил языка для того, что жило во мне. Я не желал ранить его. Но и не мог растечься перед ним, как юнец. Не по-королевски то. Мерлин накрыл мою руку своей, и, склонив голову, коснулся губами ладони. — Люблю тебя, — произнёс он ясно и ровно. Мир словно замер, и я вместе с ним. Моя рука онемела и упала с его лица. — Ты понимаешь, что городишь? — одними губами прошелестел я. — Правду. — Я не о том… Я опустился на край постели, чувствуя, как всё моё тело вдруг стало подводить меня. Ноги размякли, а руки повисли, как хлысты. Он тоже присел неподалёку, взволнованно сжимая колени, и смотря на меня с неожиданной твёрдостью. Я повернулся к нему. — Если то станет известно недоброжелателям – нам обоим конец. И не только нам. Камелоту, — сказал я глухо. — Я понимаю. — Тогда почему ты посмел сказать это вслух? — Ты имеешь право знать, почему я ухожу. — просто ответил он. Я резко выдохнул и упал на постель. Провёл рукой по лицу, смахивая тревогу и усталость. — Клянусь, Мерлин, ещё слово об уходе, и я тебя пристукну, — в голосе моём зазвенело раздражение. — Артур, но… — хотел было заспорить он, но я не дал. — Потому что я не тот бездушный истукан, коим тебе, верно, кажусь! — перебил я, — Я понимаю значение твоих взглядов, прикосновений, когда дозволено и когда нет. Понимаю! — Тогда почему ты не прогонишь меня? Я замер. И вдруг ощутил великую печаль. Сколько лет мы жили рядом… и ни разу не рискнули обнажить правду. Мы рисковали жизнями ради друг друга, но разговор честный, оказалось, требовал куда больше отважества. «Да гори оно всё!» — подумал я. И, приподнявшись на локтях, произнёс: — Потому что... Ты тоже дорог мне. Дорог настолько, что я не могу... я... боюсь тебя потерять. Слова эти были незамысловаты, но оказались тяжелее любой клятвы. Но вот странно – вместе с ними пришло мне на душу благодатное облегчение. Черта была перейдена. Всё, что жило меж нами во взглядах, в молчании и снах, стало явью. — Артур… я не желал, чтобы всё обернулось так… — Но всё так, — констатировал я. — И ныне нам надлежит решить, как быть далее. Как на военном совете. Мерлин кивнул. Я видел, что многое ещё гложет его сердце. Многое жаждет он мне высказать. И я был готов слушать. Ночь предстояла долгая…