Within your light.

За окнами итальянского города стоял февраль. Этот зимний месяц не был настолько суровым, какими бывали его предшественники. Вот только той тёплой и солнечной ласки, которой весна окутывала город, ему всё же не хватало. Он был холодным и влажным, с тем серым небом, которое нависало над городом, приглушая краски. Утренний воздух щипал кожу, а тонкий туман скрывал верхушки старых фасадов. Редкие прохожие передвигались по узким улочкам, кутаясь в шарфы и оставляя за собой слабый аромат кофе. Трамваи лениво скользили по рельсам. Всё это было про итальянский Милан — новый олимпийский город. Очередная олимпийская история, которая уже впиталась в каждый уголок этого городка. Милан жил в ожидании, пока повсюду мелькали разноцветные флаги и баннеры Зимних Олимпийских игр, а витрины были украшены символикой. В воздухе же витало напряжение, будто сам город затаил дыхание перед чем-то необыкновенно важным. Эта была совсем новая история для российских спортсменов, или, как их теперь называли, нейтральных атлетов. Они, цепляясь за каждую возможность, вырывали право на участие в этом старте — несмотря на бан, перечеркнувший их участие во всех международных соревнованиях. Ограниченное и совсем смешное количество квот, но для них — это была уже победа. Лишь одна девушка и парень в личном зачете. Неудивительно, что фавориткой сборной стала девушка из «Хрустального». Та, кто с детства привыкла к изнуряющим тренировкам и сумасшедшей дисциплине, которая не терпит слабостей и слова «не могу». Лишь одна квота, которая была словно восьмое чудо света — такая удивительная и желанная, что за все эти годы казалась почти недостижимой. Теперь участие в Олимпийских играх было очередной напряженной борьбой. Событием, когда все ждали от неё золотой медали, когда она и сама ждала её от себя. Хотя прекрасно осознавала, что без международного рейтинга это практически невозможно. Это осознание заставляло выжимать из себя все силы до последней капли. Делать это несмотря ни на травмы, ни на боль, ни на страх. Аделия Петросян ещё не ступила на миланский лёд, не ощущала его звенящего холода, не слышала гул трибун. Тем не менее она уже чувствовала это вязкое и тягучее напряжение. Оно было почти что невидимым, как дым, который медленно заполняет лёгкие, не давая свободно дышать. Каждое утро начиналось с привычной боли в мышцах, от которой невозможно было спрятаться. В голове вечно мелькали баллы, вращения и комбинации прыжков. Сердце же то сжималось, то колотилось в бешеном ритме. Мысли сковывали страхи и сомнения, но каждый раз она не позволяла им разрастаться в глубинах подсознания. Даже вдали от Милана она уже ощущала холодное дыхание Олимпиады. Оно струилось через окна, скользило по полу и проникало в каждую клетку её тела. Заставляя сердце в очередной раз биться в такт с чужими ожиданиями и давлением, которое никуда не исчезало. Внутри медленно разгоралась тихая, но неукротимая решимость. Решимость быть готовой ко всему. К каждому мгновению. К каждому прыжку. И к каждому решающему шагу на льду.

*:.｡. .｡.: *･゜ﾟ･*☆

Ледовая арена в день произвольной программы казалась не просто большой, а огромной — почти церемониальной. Воздух был тяжелым, словно сам ощущал важность происходящего и потому держался необыкновенно тихим. Даже приглушенный шум шагов, дыхания или скользящих коньков казался нарушением какого-то священного порядка. Лёд под ярким светом ламп казался не серебристым, а скорее голубоватым. Его ровная гладь дрожала отблесками прожекторов, отражая тёмные линии бортов и силуэты людей. В воздухе витала прохлада льда, перемешанная с резким, чуть едким ароматом чистящего средства. Из раздевалок доносился тёплый аромат фруктового чая, пробивающийся сквозь холод. Рядом глухо хлопнула дверь, и по коридору пронёсся шум чьих-то шагов. С трибун доносился приглушённый гул голосов, рассеянный и далёкий, смешанный с металлическим звоном шкафчиков из раздевалок. Этот звон кружил по арене, перекатывался по пространству, как пустая банка по кафелю. Илья стоял у выхода на лёд, затягивая шнурки коньков до боли в пальцах. В этой короткой боли было что-то успокаивающее — в возможности сосредоточиться хотя бы на ней, пусть даже на пару коротких секунд, и на время забыть о том, что должно было случиться уже через несколько часов. На льду, совсем рядом, размывались силуэты фигуристов — тренировочные куртки плыли яркими пятнами цвета. «Просто соберись. Не думай. Просто катайся», — повторял он в мыслях, словно мантру. Роман стоял рядом, сцепив руки за спиной, как всегда собранный. В его взгляде не было ни капли жалости — лишь внимательность. Такая, от которой становилось труднее врать самому себе. Мужчина слишком хорошо знал, как ломается уверенность, если дать ей расползтись хоть на сантиметр. — Не смотри по сторонам, — сказал он ровным голосом. Спорить с ним было невозможно. — Думай о прокате. У тебя сейчас не прогулка. Илья коротко кивнул, опустив взгляд на коньки. Его лицо было бледным, слегка напряжённым. Под светло-голубыми глазами виднелись тёмные круги, за которыми скрывалась усталость, не проходившая даже после сна. Светлые волосы, влажные после утреннего душа, спадали на лоб и лезли в глаза, вызывая ещё больше негативных эмоций, которые и без того клокотали внутри. — I know. На этой арене он катался уже не первый день, но сейчас всё воспринималось иначе. Лёд оставался прежним — просто в голове было слишком много всего. Короткая программа осталась позади, впереди же был решающий прокат. Вот только внутри не было привычного азарта или облегчения — лишь тихая, не до конца оформленная тяжесть. Она сидела под рёбрами, мешая дышать полной грудью, и время от времени поднималась к горлу холодным комом. Это не был страх в чистом виде, скорее его предчувствие. Как будто тело чувствовало, что способно ошибиться, даже если разум старался держать его в узде. Илья выехал на лёд, чувствуя знакомую гладь под коньками. Первые шаги были почти инстинктивными: руки чуть отставлены, плечи собраны. Снаружи он выглядел так, как и должен выглядеть фигурист перед серьёзным прокатом — внутри же всё было иначе. Мужчина у борта прищурился, будто проверяя его собранность. — Ты не знаешь. Ты думаешь, что знаешь. Это разные вещи. Сначала голова, потом ноги. Илья молчал, лишь глубоко вдохнул ледяной воздух. Холод обжигал лёгкие — резко, почти болезненно. Хотелось съязвить, ответить что-то колкое, но он молчал, потому что отец был прав. Илья знал это, и хуже всего было то, что он чувствовал это физически. На тренировке нельзя было позволить себе расплыться в эмоциях. Ни в стыде, ни в злости, ни в усталости. Здесь всё сразу становилось слишком заметным: как стоишь, как дышишь, как отводишь плечи перед прыжком. Лёд всегда очень честный — даже жестокий. Он не прощает тех, кто мысленно уже провалился. Фигурист сделал круг, затем ещё один. И ещё. Лёд отзывался на каждое движение тихим шуршанием, словно подбадривая его. На одном из поворотов из-под лезвия вылетела тонкая снежная крошка, блеснув на свету, как серебряная пыль. Пока он раскатывался, взгляд привычно скользил по арене. Высокие трибуны сейчас были почти пустыми и от этого выглядели холодно — слишком отчуждённо. Где-то над входом на каток мерцала табличка, а по периметру арены тянулась тонкая полоса жёлтого света, отделяющая лёд от привычного мира. Он не искал никого специально, и всё же глаза зацепились за чей-то силуэт. Там, на трибуне, среди зимнего света, он заметил девушку. Ничего особенного на первый взгляд — именно так и запоминаются иногда самые значимые вещи. Случайно. И именно сейчас его зацепил не какой-то яркий жест или что-то эффектное. Это был всего лишь чей-то чёртов силуэт. Илья не видел её лица, видел только то, что она сидела, чуть склонившись вперёд, скрестив руки на груди. Бирюзовая кофта выделялась среди сдержанных оттенков катка, словно лёд под ярким светом прожекторов. Волосы были собраны, но даже издалека парень отметил, что пару непослушных прядок выбивались из прически. В её облике не было чего-то идеально выверенного, в ней была лёгкость — простая и оттого неистово живая. Его взгляд вновь скользнул по её куртке, а в мыслях что-то коротко, едва заметно щелкнуло. «Русская». Та же куртка, что и у нейтральных атлетов. С одним из них Илья уже был знаком и поэтому запомнил эту деталь. О российских фигуристках он, конечно, знал. Невозможно было не знать. Имена мелькали в новостях, в коротких видео, которые иногда попадались в ленте. Он видел прокаты — не полностью, а лишь отрывками. Только вот смотреть после тренировок, когда мышцы едва слушались, а лёгкие жгло, не хотелось. Илья всегда смотрел без особого интереса: отмечал мельком броские детали и пролистывал дальше без желания запоминать или сравнивать. Видел, как обсуждают их программы — иногда с восхищением, иногда с напряжением, когда за красивыми прокатами пытаются разглядеть цену, которую за них заплатили. Когда же спрашивали его мнение, он лишь отрешённо отвечал: — «Not my field». Но вот лица. Лица никогда не запоминались. Илья отмахнулся от этих мыслей, отводя взгляд. «Зачем я вообще думаю об этом?» — слова мелькнули в голове сухо и почти раздражённо. — Илья, сконцентрируйся! Потом будешь смотреть по сторонам, — донёсся рядом голос отца. — Сейчас надо работать над прыжками. Парень кивнул и оттолкнулся от борта. Лезвия тихо зашелестели, разрезая ледяную поверхность, и этот звук — неожиданно помогал. В нём было что-то успокаивающее, как в повторяющемся ритме. Он никогда не любил начинать прыжки слишком рано, когда тело ещё не полностью проснулось. Прыжок требовал точности — не только силы, но и тишины в голове. Стоило туда впустить хоть одну лишнюю мысль, и это сразу же всё рушило. Фигурист поднял руки, стараясь разогреть мышцы, и встряхнул кисти, будто надеясь сбросить с себя липкую тяжесть. Первый прыжок был достаточно простым для него, скорее разминочным. Именно такие элементы чаще всего и ловят тебя, если голова не на месте. Тройной риттбергер. Он начал заходить на прыжок, чуть сильнее надавливая на наружное ребро и чувствуя, как лёд под ногами послушно отвечает. Тело напряглось. Толчок. В этот момент всё внутри сжалось на долю секунды, словно грудь отказывалась принимать воздух. Этот короткий миг всегда ощущался одинаково и в то же время по-разному: в нём исчезало всё — вес, арена, шум. Тело становилось лёгким, почти невесомым, и в то же время каждая мышца жила в предельном напряжении. Оставался только он, ледяной воздух и вращение, в котором нельзя было позволить себе ни малейшего сомнения. Илья прижал руки плотнее к телу, собираясь до конца и удерживая прыжок. Вдохнуть у него получилось только тогда, когда он приземлился. Не дав себе времени на восстановление дыхания, он сразу пошёл на второй прыжок. Четверной лутц. Илья почувствовал, как перед прыжком весь мир вновь сжался — снова никаких мыслей, никаких сомнений. Толчок. Он резко взмыл вверх, будто не поднимался над льдом, а вырывался из него. Воздух вокруг стал холоднее и этот холод прошёл сквозь него, прочищая мысли. Каждое движение было отточено до совершенства, каждый поворот был выверен до предела. Приземление вышло жёстче, чем хотелось. Конёк глубоко врезался в лёд. Тупая боль пронзила ногу, заставляя каждую клетку вибрировать от напряжения. Лёд под лезвиями тихо заскрипел, когда он замедлился. Сердце ещё билось где-то в горле после прыжка. Дыхание сбилось, но он старался этого не показывать. Не имел права. Роман наклонил голову, будто прицеливаясь, и только тогда заговорил. Холод в его голосе заставлял сжаться ещё сильнее. — Жёстко сел. Ответ последовал не сразу. Илья знал, что это максимум, на который он был способен. — Good enough. Мужчина кивнул один раз, коротко: — Ещё раз. Парень просто развернулся и снова двинулся в центр катка, заставляя ноги работать жёстче и точнее. Лезвия впивались в лёд с коротким, сухим звуком, а холод поднимался от коньков к костям. Плечи ныли от напряжения, но это была та боль, которую он умел принимать как часть сделки. Пока он двигался, мир сужался до нескольких вещей — дыхания, толчка, траектории полёта и приземления. Взгляд вновь скользнул по арене в поиске силуэта. Девушка уже стояла рядом с кем-то у борта, силуэт парня был уж слишком знакомым. Пётр Гуменник. Он узнал его практически сразу: они были знакомы — не близко, но достаточно, чтобы поздороваться и обменяться парочкой фраз. Сейчас, наблюдая за ним и этой девушкой, Илья невольно отметил, как по-разному Пётр выглядит с разными людьми. С ним парень был собранным, чуть ироничным. С ней — мягким и спокойным. Гуменник жестикулировал, объясняя какую-то мелочь. Она же улыбалась. Эта улыбка была мягкой, едва заметной, словно предназначалась лишь собеседнику. От неё лицо девушки становилось живее, как будто сквозь привычную сдержанность пробивалось что-то хрупкое и настоящее. Свет в помещении касался её лица неравномерно — он цеплялся за скулы, скользил по линии носа, теряясь в длинных ресницах. Кофейные глаза казались медными, словно в них танцевали солнечные лучи. Девушка моргнула, и это движение почему-то цепляло — жизни в нём было больше, чем в десятке выверенных поз. Она была миниатюрной, до безумия хрупкой. Казалось, что одно неосторожное движение или случайное касание, даже слишком резкий взгляд могли оставить на ней след. Пётр вновь что-то сказал, и она, улыбнувшись, слегка толкнула его плечом. Совсем легко, почти невесомо. И Петя, подняв руки в шутливом жесте капитуляции, рассмеялся в ответ. В этой сцене был свой шарм — просто человеческое взаимодействие: легкость, искренность. Илья вдруг подумал, что в этот момент они выглядят так, будто живут совсем в другой реальности. Она была невероятно далека от той реальности, в которой жил он. В их мире не разбирали каждый прыжок под микроскопом, и всё здесь не сводилось к результату или месту на пьедестале. Они были просто людьми, которым не нужно было объяснять друг другу, кто они. Илья наблюдал за ними всего несколько секунд. — Enough, — пробормотал он, заставляя себя вернуть внимание к льду. — Focus on the jumps. И всё же где-то глубоко её облик остался — въедаясь глубже самого крепкого алкоголя.

*:.｡. .｡.: *･゜ﾟ･*☆

14 февраля — день всех влюблённых. Раннее субботнее утро, около семи часов. Вот только Олимпийская деревня уже давно не спала. Улицы, коридоры, столовая — каждый уголок гудел обсуждениями результатов в мужском зачёте. Фаворит Америки, кажется, и всего мира — олимпийская надежда Илья Малинин, занявший первое место в короткой программе. Огромные баллы, безумный контент и восторженные комментарии, за этим блеском скрывалось нечто иное — моральное давление, страх, изнуряющие тренировки. Никто не знал, что же произошло с великим «богом четверных». Вероятно, он и сам не до конца понимал. Фигурист оттачивал свой четверной аксель до идеала, а в итоге получилась бабочка. Четверной лутц — недокрут и ужасное падение. Сальхов — очередная бабочка, очередное падение. Зал лишь ахал, а боль разливалась по всему телу, оставляя след не только на льду, но и на душе. Илья двигался как на автопилоте, просто стараясь закончить программу, пока внутренний хаос и отчаяние пытались взять верх. Каждый прыжок — как тягостная битва с самим собой. Когда музыка стихла, ему на секунду показалось, что вместе с ней исчез и весь воздух вокруг. Не зал. Он все ещё жил, дышал и шевелился. Именно воздух. Тот самый воздух, который до этого секунду за секундой тянулся, рвался и дрожал вместе с ним. Он стоял на льду, пытаясь держать лицо, но тело уже выдавало всё, что творилось внутри. Плечи были тяжелыми, ноги — ватными, а сердце билось слишком быстро для человека, который только что закончил выступление. И слишком медленно — для человека, которому предстояло услышать приговор. Илья на мгновение прикрыл лицо. Надеясь открыть глаза и понять, что всё это лишь ночной кошмар, но это была новая реальность с его разбитыми мечтами. Фигурист не помнил, как именно доехал до борта. Он не помнил, в какой момент перестал чувствовать коньки, в какой — музыку, в какой — собственное дыхание. Всё смешалось в один вязкий и давящий ком. Перед глазами ещё стояли отдельные обрывки программы: неудачный выезд, сорванные прыжки, слишком громкое дыхание, будто в микрофон. Когда он ухватился за борт, ладонь дрожала — не сильно, даже незаметно для чужого глаза. Но он-то чувствовал — каждую мелкую дрожь, каждый мышечный спазм, каждый удар крови в висках. Лёд под коньками казался слишком гладким, слишком холодным, слишком чужим. Как будто ещё несколько минут назад это была его территория, а теперь — просто место, где случилось что-то, что уже невозможно изменить. Тренеры говорили ему что-то, он же слышал лишь отдельные слова, но не смысл. Кажется, кто-то просил не смотреть назад, кто-то — дышать. Эти фразы проходили через него, как через стекло. Он кивал машинально — потому что так надо, потому что так делают спортсмены, потому что перед камерой нельзя выглядеть сломанным. Внутри уже поднималась тошнота — не от вращения, не от усталости, а от понимания, что сейчас будет самое страшное. Баллы. В Kiss & Cry стало холоднее или ему просто так казалось. Присев, он впервые за всё время позволил себе вдохнуть глубже. Вот только воздух будто застревал где-то в груди, не доходя до лёгких, и от этого становилось только хуже. Где-то рядом щёлкали фотоаппараты, кто-то торопливо говорил в микрофон. Кто-то уже делал вид, что знает, в чём именно он ошибся. В такие моменты все становились экспертами. Все вдруг видят недокруты, плохой выезд, потерю скорости или недодержанное вращение. Все знают, как надо было выступать. Все удивительно хорошо понимают чужую боль, когда сами не стояли на этом льду. А потом на табло начали появляться цифры. Сначала — техническая оценка, потом — компоненты. Потом — сумма, итоговый балл. Он смотрел, не моргая, и чем дольше смотрел, тем сильнее становилось неприятно. Будто его просто медленно опускают куда-то вниз, в вязкую тёмную воду. Числа складывались в приговор очень спокойно и удивительно безразлично. Словно речь шла не о годах труда, не о бессонных ночах или разорванных мышцах. Не о боли, от которой хотелось лезть на стену, а о какой-то сухой строчке в отчёте. Восьмое место. Слова не сразу дошли до сознания — только цифры, а за ними — пустота и шум, который резко стал отчуждённым. Он несколько раз моргнул, будто надеялся, что что-то изменится. Что там ошибка, что сейчас кто-то пересчитывает, перепроверит и вернёт всё назад. Но нет. Восьмое место оставалось там, холодное и окончательное. Всё тело сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Не из-за самого поражения, а из-за того, как именно это произошло. Из-за того, что его считали надеждой. Человеком, который должен был принести их сборной ещё одно золото. Он должен был быть лучшим, оправдать все ожидания, которые на него возложили. А вместо этого — восьмое место. Провал, который никак не объяснить. Просто место, в котором не было ничего, кроме стыда, усталости и пустоты в груди. Илья чувствовал, как желудок неприятно переворачивается, как будто тело тоже не согласно с тем, что произошло. Хотелось снять всё это с себя — костюм с коньками, номер, фамилию, ответственность, все эти ожидания. Убрать этот дурацкий свет, который больше не грел, а только слепил. Хотелось просто исчезнуть — хотя бы на несколько часов, а может, дней или недель. Чтобы никто не спрашивал, как он себя чувствует. Не произносил это тягучее и липкое «держись», от которого становилось только хуже.

*:.｡. .｡.: *･゜ﾟ･*☆

Он не помнил, как вышел с арены и как добрался до Олимпийской деревни — каждое движение требовало отдельного усилия. И не потому, что дорога была безумно длинной — напротив, она была до смешного короткой. Просто после проката всё вокруг стало вязким, тяжелым, будто пространство сопротивлялось ему. Коридоры казались бесконечными, хотя на самом деле он знал: здесь всего несколько поворотов, несколько дверей, несколько шагов до лифта. Ноги шли медленно, почти механически, словно он снова выходил на лёд и должен был не показать, как ему больно. Телефон в кармане завибрировал, фигурист не сразу достал его. Сначала только сильнее сжал пальцы, будто мог этим движением остановить поток сообщений, новостей и комментариев. Всё то, что уже начало накрывать его с головой. Телефон же продолжал вибрировать. Раз. Два. Три. Потом ещё. И ещё несколько раз. В лифте он всё-таки посмотрел на экран. Уведомления сыпались одно за другим, словно кто-то без остановки бросал ему в ладони мелкие, острые осколки. Сообщения от тренеров, друзей, знакомых — даже от тех, с кем он почти не общался, но кто внезапно вспомнил, что знает его лично. И среди всего этого — новости. Заголовки — короткие и безжалостные, отполированные до холодного блеска. «Ilya Malinin sensationally misses out on a medal.» «The main contender for gold finishes only eighth.» «An incredible fall for the American hope.» «The king of the quad stumbles at the most crucial moment.» Он читал это, и внутри с каждым словом что-то тускнело. Медленно. Незаметно. Именно от этого и было страшнее, потому что боль не всегда приходит как удар. Иногда она просто садится рядом и начинает разбирать тебя на части по одному предложению. Илья остановил палец на экране, затем убрал телефон обратно в карман, так и не дочитав. Когда лифт открылся, он вышел в коридор — тихий, почти стерильный. Здесь уже не было чужих голосов, только мягкий гул кондиционера и приглушённый шум города. Где-то далеко — за стеклом, за стенами, за всем этим огромным и равнодушным пространством Олимпийских игр, мир продолжал жить. В такие минуты особенно остро чувствовалось одиночество. Самое обычное и тяжелое, от которого хочется просто лечь на пол и не двигаться. Дойдя до двери своего номер, он замер на секунду, доставая ключ-карту. Пальцы не слушались, карта выскальзывала из рук, будто тоже не хотела признавать происходящее. Наконец замок щёлкнул, и он вошёл внутрь. В номере было тихо. Слишком тихо после арены, после шума, после вспышек камер, после крика трибун и чужих голосов. Эта тишина сразу ударила по нервам, она была не утешительной, а пустой. В ней не было покоя — только пространство, в которое сразу начали падать мысли. Парень закрыл дверь и на секунду просто прислонился к ней спиной. Стоял так, не снимая куртки, не двигаясь, с картой в руке и тяжелым ощущением в груди. Потом медленно сполз взглядом вниз — на свои коньки, на форму, на ладони, которые всё ещё казались чужими. Он провёл рукой по лицу, устало и резко, с надеждой стереть с себя весь этот день. Не получилось. День сидел в нём слишком прочно: в ногах, в плечах, в горле, в пульсе, в тяжелом дыхании. Восьмое место не уходило. Не исчезало, не смывалось водой из бутылки, не растворялось в тихом номере. Оно просто оставалось рядом — как холодный и липкий след, который невозможно отодрать. А за стеной продолжала жить Олимпиада — её шум и свет, чужая уверенность и чужие прокаты, чужие баллы и новые поводы для новостных заголовков. Мир не останавливался из-за одного сорванного проката, и от этого становилось совсем пусто. Его боль была огромной, а для мира — всего лишь одной строчкой в новостной ленте. Он просто стоял, не двигаясь, глядя в одну точку, как человек, который пока не может ни принять случившееся, ни отпустить его. Иногда самое тяжёлое начинается не на льду, а в тишине номера. Среди экранов, сообщений и слов, которые должны были помочь, но почему-то только делали боль ещё острее.

*:.｡. .｡.: *･゜ﾟ･*☆

Утро следующего дня было даже хуже самого поражения. Не потому, что пришла какая-то новая боль. Она, наоборот, оставалась прежней, тупой и тяжёлой, засевшей где-то под рёбрами, в плечах, в горле. Хуже было то, что ночь почти не дала ему ни сна, ни забвения. Он то проваливался в короткую и рваную дремоту, где снова видел лёд, вспышку табло и собственные сорванные прыжки, то резко просыпался, будто от удара, с сухостью во рту и ощущением, что всё это не могло случиться на самом деле. Но стоило Илье открыть глаза, увидеть тёмный потолок номера, бледный свет улицы за шторами, как реальность возвращалась с той же жестокостью, с какой он падал на лёд. Малинин лежал долго, почти не двигаясь, уставившись в одну точку. Часы тикали слишком громко. Телефон на тумбочке время от времени вспыхивал уведомлениями, но он не тянулся к нему. Не хотел снова видеть заголовки, анализы неудачного проката и бесконечное «держись». Казалось, если он ещё раз прочитает чьё-то аккуратное, вежливое и отточенное до безличности сожаление, его просто вывернет наизнанку. От одной только чужой жалости становилось тошно. Илья заставил себя встать только тогда, когда понял, что лежать дальше уже бессмысленно. Это было так же трудно, как выходить со льда после провала. Не потому, что ноги не слушались — они слушались, просто не хотели. Потому что каждый шаг напоминал: «День всё равно начался, и ты от этого никуда не денешься». Он открыл шкаф, принимаясь перебирать одежду на полках. Парень потянулся к первым попавшимся джинсам и чёрной толстовке, надевая всё слишком медленно. Словно собирался не на завтрак, а на очередной бой с самим собой. Никакой аккуратности не было — только желание выглядеть более-менее собранным. Хотя внутри всё уже давно рассыпалось на мелкие осколки. Взглянув в зеркало, он скривился, увидев собственное отражение. Лицо выглядело усталым до чужеродности — он выглядел не просто невыспавшимся, а выжатым. Под голубыми глазами темнели тени, губы были искусанными до крови, взгляд — слишком тяжёлым. В нём оставалась лишь тишина и человеческая усталость, которая слишком хорошо знает, что проигрыш не заканчивается в тот момент, когда ставят оценки. Илья отвернулся и всё же вышел из номера. Коридор встретил его пугающей обыденностью. Неподалёку закрылась дверь, кто-то смеялся, кто-то торопливо говорил по телефону. Для всех это был обычный день, и лишь для него — день, в котором нужно было заново научиться дышать. Он шёл медленно, держа руки в карманах худи, и с каждым метром чувствовал, как внутри растёт странное, неприятное напряжение. Не то чтобы он боялся людей, скорее — боялся чужих взглядов. Даже здесь, в месте, где все понимали цену ошибки, ему казалось, что сейчас кто-нибудь обязательно посмотрит на него слишком долго. Узнает, вспомнит, прочитает всё по лицу. Вот он. Тот самый Илья Малинин. Его провал. Его восьмое место. Эта мысль была физически отвратительной. Уже подходя к столовой, он услышал шум: звяканье посуды, обрывки разговоров на разных языках, негромкий смех. Запах кофе и тёплой еды ударил в нос. Желудок, который и без того был сжат в тугой ком, дрогнул. Он не чувствовал голода. Вообще. Но всё равно вошел внутрь, потому что надо было как-то занять себя хоть чем-то. Столовая была наполнена жизнью. Люди сидели группами, кто-то листал телефон, кто-то смотрел в тарелку, кто-то бурно обсуждал вчерашние прокаты. Где-то звенели столовые приборы, где-то спортсмены переговаривались слишком громко, и эти голоса тут же растворялись в общем гуле. Всё было привычно и одновременно чуждо. Илья поймал себя на том, что идёт чуть медленнее остальных, словно ожидая от самого пространства разрешения оставаться здесь после произошедшего. Ребята из сборной заметили его сразу же. — Hey, sit down, man, — сказал Макс Наумов, отодвигая стул. — We saved you a spot. Парень, коротко кивая, сел за стол. Сначала — просто сел, не зная, куда деть глаза. Перед ним стояли тарелка с тёплой пищей, стакан воды и чашка кофе, который, кажется, уже давно остыл. Он машинально взял вилку, покрутил её в пальцах и только потом понял, что не собирается есть. Да и не мог пока. — Bro, you look rough, — с ноткой беспокойства произнес приятель. — You barely slept, right? — Thanks for noticing, — выдохнул Илья, уголки губ дёрнулись в попытке выдавить из себя хоть малейшую улыбку. — Not really. — Well, nobody would after that. Фраза повисла в воздухе. Не болезненно, скорее слишком правдиво. Он опустил взгляд в чашку с кофе и провёл пальцем по её краю. — I just… — начал он, но остановился. Слова не собирались в нормальную фразу. — I have no idea what the hell went down. Это было, пожалуй, самым страшным во всей ситуации. Не сам факт провала, а ощущение, что тело сделало что-то не так без его ведома. Что в какой-то момент разум просто отпустил контроль, оставив его одного — с болью, прыжками и пустотой в груди. С другой стороны стола тихо раздался голос Эмбер: — Relax, it happens. One bad day doesn’t wipe out all the good stuff. Он лишь усмехнулся, но эта усмешка была пустой, лишённой каких-либо эмоций. — Yeah… kinda feels like it. Никто не стал с этим спорить, именно это и спасало. Не обещания или вдохновляющие речи, а просто присутствие. Они ели, говорили о расписании тренировок, вспоминали какие-то мелочи, обсуждали, что будет дальше. Кто-то жаловался на кофе, кто-то на холод в коридорах, кто-то на то, что в деревне слишком шумно даже утром. Постепенно тело начало отпускать. Совсем чуть-чуть. Он сделал пару глотков воды, потом — кофе. Через силу взял вилку и попробовал что-то с тарелки, вовсе не чувствуя вкуса. Есть не хотелось, но сам процесс почему-то немного возвращал ощущение реальности. Механические, маленькие действия работали лучше любых фраз. Илья сидел, слушая голоса друзей, и впервые за всё утро перестал чувствовать себя совсем уж отдельно от мира. Но ненадолго. Неподалёку, всего через несколько столов, показались нейтральные атлеты. Он сначала даже не сразу понял, почему поднял глаза. Просто какое-то движение у входа зацепило взгляд — без причины. На секунду пространство будто слегка сдвинулось, как это бывает, когда внимание вдруг выхватывает что-то знакомое. Он нахмурился, всматриваясь. Сначала в силуэты, потом — в лица. И на мгновение задержался. Что-то в одной из фигур показалось знакомым. Всё это было скорее ощущением, нежели воспоминанием. Как будто он уже видел этот силуэт раньше, но не мог сразу вспомнить где. Илья отвел взгляд, не желая ворошиться в памяти. Вовсе не потому, что неинтересно — наоборот, хотелось раскрыть эту тайну, просто не было сил разбирать это чувство до конца. Сейчас любое лишнее усилие, казалось, забирало слишком много сил. — Are you okay? — тихо спросил Макс. — Yeah. Just… tired. И это было правдой. Почти. На самом деле он был не просто уставшим, а опустошённым настолько, что даже обычные лица вокруг начинали казаться какими-то зыбкими. За столом же продолжался разговор. Илья слушал вполуха, иногда кивал, иногда коротко отвечал. Американская речь шла инстинктивно, как привычное движение, за которое можно держаться, пока внутри всё остальное рассыпается. Но это ощущение чего-то знакомого — всё равно осталось где-то на фоне. Не мешало, но и не исчезало. Он поймал себя на том, что пару раз невольно поднимает глаза, стараясь найти виновника незнакомых чувств. И каждый раз тут же возвращался обратно в свои мысли, потому что сейчас он был слишком уставшим, чтобы разбираться, почему это чувство завладевало им. И было ли это всё настолько важно? Хотелось просто посидеть и он сидел, пока команда постепенно не начала вставать. Кто-то уже допил кофе и хлопнул его по плечу на прощание. Ничего такого — только тёплые, короткие жесты, которые в другой день он, вероятно, и не заметил бы. Сегодня же они попадали точно в пустоту внутри, и от этого становилось чуть легче. — Take your time, — сказала Эмбер напоследок. Парень лишь кивнул. Они ушли почти все сразу, оставив после себя несколько чашек. Столовая не опустела совсем, но место за столом стало каким-то особенно тихим. Он остался сидеть один, откинувшись на спинку стула и глядя в пространство перед собой. И вот тогда усталость накрыла его по-настоящему. Не усталость в теле — она-то была фоном ещё с ночи. А та, которая приходит после, когда никто уже не смотрит, когда нет необходимости держать лицо и отвечать на вопросы. Когда ты наконец остаёшься один на один с собой и понимаешь, что никакое «не думай об этом» не работает. Потому что ты думаешь, не прекращаешь ни на секунду. Он смотрел на стол, на чужие оставленные вилки, на кусочек хлеба, который кто-то так и не доел, чувствуя себя до странного маленьким среди этого утреннего шума. Вокруг него продолжалась жизнь, а он всё ещё сидел внутри своей вчерашней программы, внутри восьмого места. Внутри пустоты, которая не хотела отпускать. Петя подсел тихо, почти бесшумно. Как будто заранее понимал, что Илье сейчас не нужен лишний шум или резкие движения. Просто оказался рядом — с чашкой в руке, в своей обычной чуть растрёпанной манере, словно вообще не умел появляться иначе, чем по-дружески и без всяких церемоний. — Ну что, живой? — спросил он, и в этой простой фразе чувствовалось больше заботы, чем в десятке вежливых сочувствий. — More or less, — коротко пробормотал Илья. — Да брось, — Петя покачал головой. — После такого никто не «more or less». После такого все просто злые, уставшие и хотят исчезнуть. Вместо ответа американец опустил взгляд в чашку с остывшим кофе. Ладони всё равно сжимали её, будто в этом было хоть какое-то ощущение опоры. Он сидел, слушал шум столовой, который казался ему теперь немного приглушённым, будто он был не внутри помещения, а где-то за толстым стеклом. Петя понял всё без слов. — Смотри, — продолжил он мягче, почти шёпотом, как будто боялся спугнуть его мысли. — Стратегия банановая. Илья медленно поднял на него глаза. — What? — Банановая. Очень серьёзная методика восстановления после полного морального распада, — парень сделал лицо умного специалиста. — Первый этап: ты ешь банан. Второй этап: ты ешь ещё один банан. Третий этап: мы делаем вид, что это вообще было частью плана. Уголки губ дернулись в едва заметной улыбке. Всего на миг, стало чуть легче. Не радостно, просто не так тяжело. — Ты… идиот, — тихо сказал Илья, слегка запинаясь. — Конечно, — тут же серьёзно кивнул Петя. — Но полезный. Он наклонился ближе, заговорщически понизив голос. — Пойдёшь потом смотреть женскую тренировку? Там сейчас как раз разминка должна начаться. Отвлечёшься. Не на лёд посмотришь, а на нормальных людей, которые пока ещё не страдают. Илья хотел отказаться, сейчас любое движение вперёд требовало отдельного разрешения. Вот только Петя смотрел словно сквозь него, и это почему-то не позволяло спрятаться за коротким отказом. — Maybe, — наконец ответил он. — Не «maybe», а «да», — Петя удовлетворённо ткнул вилкой в воздух. — Всё, решено. В этот момент Илья вновь ощутил что-то знакомое. Что-то, что уже завладевало его вниманием ранее. Он вновь поднял глаза. И увидел её. Тот самый силуэт с трибун в день произвольной программы. Тогда она сидела почти неподвижно, словно статуя, сошедшая с высокого пьедестала. И лишь сейчас он осознал, почему этот образ не давал ему покоя: в нем было что-то, что оседало внутри, как едва уловимый аромат цветов в весеннем воздухе. Она была как теплый шёпот ветра среди пустого города или слабое мерцание свечи в полумраке. На ней была бирюзовая кофта — та самая, которую он заметил ещё вчера. Она вновь особенно отчётливо выделялась на фоне светлой столовой и сдержанных тонов вокруг. Под кофтой виднелся чёрный тренировочный костюм, облегающий тело. На девушке он сидел так, будто был сделан именно для неё — подчёркивая тонкость плеч, хрупкие запястья и плавный изгиб талии. Шоколадные волосы были собраны в пучок, несколько тонких прядок выбивались у лица, мягко касаясь её кожи. Её глаза он заметил ещё в тот чёртов день, когда всё пошло не по плану. Сегодня Илья старался не смотреть в них, но взгляд неизменно возвращался, снова и снова цепляясь за них. Карие. Тёплые. Глубокие. Словно осенний лес на закате. В них плескалась жизнь, будто сама душа пряталась за мягкой тенью её ресниц. Илья поймал себя на том, что смотрит на неё слишком долго. Дольше, чем нужно. Дольше, чем это позволялось. Девушка, имени которой он ещё не знал, шла рядом с грузинским фигуристом. Парень что-то сказал ей, и она перевела взгляд на Илью. На долю секунды их глаза встретились, а сердце в груди болезненно заныло, будто его сжали изнутри холодными пальцами. В её глазах не было того, к чему он привык за эти годы, когда любой чужой взгляд так или иначе начинал обещать что-то заранее. В них не было жалости. Той липкой, мучительной жалости, от которой его уже тошнило. Жалости, которая делает тебя не человеком, а чьей-то трагедией в удобном, аккуратно поданном виде. Или того узнавания, от которого хотелось выпрямить спину и снова стать тем самым Ильёй Малининым, которого все знают. Сильным, точным, уверенным, почти неуязвимым. Годы на виду приучили его к этому взгляду — к восхищению, к ожиданию, к тому, что на тебя смотрят как на явление. Это тоже утомляло, тоже давило — только по-своему. Сейчас же не было ни того, ни другого. В её взгляде было что-то совсем иное. Тихое. Будто она видела не просто картинку идеального фигуриста. Не имя в протоколе. Не вчерашнее восьмое место. А смогла разглядеть в нём то, что не лежало на поверхности, будто заглянула чуть глубже. Туда, где под всем успехом, под медалями, под чужими ожиданиями и собственным стыдом, был спрятан настоящий и потерянный Илья. Девушка отвела взгляд первой, словно это была обычная случайность, одна из сотен в этом шумном, живом пространстве. Она лишь повернула голову к Нике, что-то тихо ему сказала, направляясь прямо к их столу. Не к нему, к Пете. — Привет, — сказала она, взмахнув тонким запястьем. Голос у неё был нежным, почти шелковым. Гуменник тут же оживился. — О, ты уже тут. Я думал, ты опять убежишь раньше, чем успею допить кофе. Фигуристка усмехнулась, опираясь рукой о спинку стула. — Я не убегаю. Я просто живу быстрее. Пётр фыркнул, скользнув по ней внимательным взглядом. — Ты уже на тренировку? — Конечно, — ответила она. — Или ты думал, что я прилетела в Милан ради красивого вида? — Судя по тому, как ты вчера смотрела на лёд, — парень усмехнулся, — ты прилетела сюда, чтобы всех нас добить. Нейтральная атлетка удивлённо приподняла брови. — Я вообще-то очень доброжелательная. — Да-да, — протянул он. — Добрейшая душа, а я тогда ходячий банан. В голове Пети, видимо, это звучало как сарказм. Хотя учётом того, сколько за эти дни Илья слышал от него о бананах, с последним всё же хотелось согласиться. Губы девушки едва заметно дрогнули, но она подавила этот смешок, стараясь сохранить максимально серьёзное лицо. Не то чтобы у неё это получалось, но она старалась. Взглянув на часы, незнакомка напряглась. — Мне пора, — сказала она, поправив лямку сумки. — Если опоздаю, мне это потом весь день будут припоминать. Пётр усмехнулся. — Да тебе и так припомнят, не переживай. — Спасибо за поддержку! Увидимся, — пробормотала фигуристка. — Не развались там на разминке, — отозвался он. — Обязательно постараюсь разочаровывать тебя меньше, чем ты меня, — бросила она напоследок. И, не дожидаясь колкого ответа знакомого, направилась к выходу. Бирюзовая куртка мелькнула в последний раз, потом дверь открылась и закрылась за ней, впуская в помещение свежий воздух. Илья смотрел несколько секунд на то место, где ещё недавно стояла девушка, будто ожидая, что она вот-вот вновь появится в дверном проёме. Петя, проследив за его взглядом, усмехнулся, но ничего не сказал. Только чуть наклонился к нему и тихо бросил: — Вот, видишь? Живой мир существует. Не только твои восьмые места. Илья слабо хмыкнул, переводя взгляд на знакомого. — Адель у нас вообще такая, — продолжил он вполголоса. — Где появляется, там сразу всё становится немного живее, и прокаты у неё такие же. Не человек, а маленький ураган. — Аде… Адель — постарался повторить Илья, будто пробуя имя на вкус. Имя проникало в сознание легко, словно давно жило там, просто до этого не имело формы. Оно обитало в том самом таинственном, далёком силуэте, который, казалось, должен был остаться лишь воспоминаем. Вот только, похоже, у судьбы были совершенно другие планы. «Так вот как тебя зовут… Адель», — пронеслось в его мыслях. Парень поймал себя на том, что имя подходит ей удивительно точно. В нём было что-то светлое, короткое и ясное, как скрежет лезвия по льду. Оно не тянулось за ней следом и не навязывало чего-то лишнего, а просто располагалось рядом, как часть её образа. Нейтральный атлет уже поднимался из-за стола, кивая в сторону выхода. — Всё, пошли. Банановая стратегия ждёт продолжения, — сказал он и, уже тише, добавил: — И не делай вид, что тебе всё равно. Илья поднялся не сразу, опираясь ладонями о край стола, будто проверяя, выдержит ли тело это простое движение. Внутри всё оставалось тяжелым, вчерашний прокат никуда не делся. Он не растворился за ночь, не стал легче от разговоров с друзьями и уж точно не исчез от того, что мир продолжал жить дальше. Он сидел внутри мертвым грузом, который не давит, но не отпускает ни на секунду. Фигурист провёл языком по пересохшим губам и просто стоял, прислушиваясь к себе. Внутри было пусто, но эта пустота уже не была бездонной. Это было странное ощущение, не похожее на облегчение. Скорее, как если бы в плотной, затянутой тишине вдруг появилась тонкая трещина. Маленькая, почти незаметная и через неё впервые за долгое время начал проступать воздух. Илья медленно выдохнул. В голове всё ещё мелькали обрывки вчерашнего дня. Они не исчезали, но уже не наваливались так резко, будто немного отодвинулись назад, оставляя перед собой пространство — узкое, шаткое, но всё же пространство. Шаг за шагом, медленно, с тяжестью, которая всё ещё держала его, но уже не поглощала полностью, он шёл следом за Петей. И в этом движении был какой-то тихий порядок, маленькая стабильность. Небольшой остров внутри хаоса, который давал силы сделать следующий вдох. Он старался не думать о вчерашнем дне, не пытался понять свои чувства. Он просто шёл. И этого оказалось достаточно. Достаточно, чтобы закрыть глаза и почувствовать, что он всё ещё жив.