Седьмой год

Несмотря на все произошедшее в прошлом году, Хогвартс остался прежним. Эльфы упорно трудились на кухне, первокурсники в панике носились по замку в поиске аудиторий, боясь опоздать на занятия из-за волшебных лестниц. Но если присмотреться: прежним он был не совсем. Там, где ещё недавно громоздились обломки камня, теперь высились аккуратно восстановленные башни — маги строители потрудились на славу, и только самые зоркие могли заметить, что кладка кое-где стала чуть светлее, словно заплатка на старом плаще. В Большом зале по-прежнему сияли тысячи свечей, но профессор Макгонагалл, оглядывая столы во время пиршества, иногда задерживала взгляд на пустующих местах — там, где когда-то сидели те, кто не вернулся. Лестницы продолжали менять направление, подшучивая над новичками, но теперь делали это чуть медленнее, словно тоже несли в себе память о той ночи, когда по ним взбирались защитники замка. Эльфы на кухне, хоть и ворчали, что студенты стали ещё более несносными, втайне радовались: после битвы многие впервые задумались о том, что домовики — не просто прислуга, и в замке стало чуть больше уважения к их труду. А ещё в коридорах то и дело можно было наткнуться на тихие компании выпускников, вернувшихся на учебу. Они ходили по знакомым галереям, трогали стены, и на их лицах читалось то самое удивительное чувство, когда место, где ты прошёл через страх и потерю, вдруг становится роднее, чем когда-либо прежде. Хогвартс был прежним — волшебным, живым, полным шума и смеха, запаха жареных сосисок и свечного воска. Но он стал и другим: в каждом его камне теперь хранилась не только древняя магия, но и благодарность тем, кто отстоял этот мир. Даже лестницы, казалось, иногда замирали на мгновение, пропуская вперёд кого-то в форме с выцветшими гербами — словно замок тоже помнил и кланялся своим героям. Гарри, как ни странно, после войны стал спокойнее — по крайней мере, на первый взгляд. Он больше не вздрагивал от каждого громкого звука, не хватался за палочку, когда кто-то внезапно появлялся из-за угла. В его глазах исчезла та лихорадочная готовность к бою, которая жила в нём последние два года. Он научился сидеть на лекциях, не оборачиваясь на дверь, и даже пару раз профессор Стебль застала его задумчиво разглядывающим облака за окном теплицы. Но те, кто знал его по-настоящему, видели другое. Рон говорил, что Гарри стал «тихим», и в этом слове звучало больше, чем просто отсутствие шума. Гарри часто сидел у окна в гостиной Гриффиндора, поджав под себя ноги, и смотрел на двор, где когда-то шли кровавые бои. Он мог просидеть так час, не проронив ни слова, и в такие минуты Гермиона только переглядывалась с Роном, не решаясь нарушить молчание. В Хогвартсе ему было особенно тяжело. Каждый коридор напоминал о том, кого здесь больше нет. Вон там, у третьего поворота, он в последний раз видел Фреда — живым, смеющимся, за секунду до взрыва. Эта лестница помнила шаги Ремуса и Тонкс, которые шли в бой, так и не узнав, что их сын выживет. А за углом, у входа в Выручай-комнату, всё ещё можно было разглядеть едва заметные следы копоти — там погиб Колин Криви, который прокрался обратно в замок, потому что слишком хотел помочь. Гарри не говорил об этом вслух, но иногда останавливался на этих местах, и его пальцы сжимались в кулаки, а на лице появлялось то самое угрюмое выражение, которое так пугало первокурсников. Чжоу Чанг появилась в его жизни снова почти случайно. Они встретились в Косом переулке за месяц до начала учебного года — она покупала книги, он зачарованно смотрел на новую метлу. Разговор завязался сам собой, легко, без той неловкости, что была раньше. Во время битвы за Хогвартс они сражались в разных концах замка, но после, когда раненых выносили из руин, Чжоу отыскала Гарри и просто села рядом, не говоря ни слова. Тогда он впервые за много дней почувствовал, что может не притворяться. Их сближение произошло не сразу. Они много говорили — о том, что потеряли, о том, как страшно было ждать, о том, как пустота внутри никак не желает затягиваться. Однажды вечером, уже в Хогвартсе, они сидели у Астрономической башни, и Чжоу вдруг сказала: — Я тогда, на пятом курсе, рассказала Амбридж про Отряд... меня заставили выпить сыворотку правды, я не успела принять противоядие. Мне так жаль, Гарри. Я каждый день об этом думала. Он молчал долго. Потом накрыл её ладонь своей. — Я знаю, — сказал он. — Я уже тогда знал, что это не ты. Просто... было много всего. Я не хотел вспоминать. И они больше не возвращались к той истории. Летом, когда Гарри гостил в Норе, Гермиона окончательно поняла, что между ним и Чжоу что-то серьёзное. Не потому, что Гарри рассказывал — он вообще редко говорил о Чжоу, отделываясь короткими «всё нормально». Но каждое утро он первым делом бежал к совятне, и Букля, до того считавшая себя почти пенсионеркой, снова летала с конвертами дважды в день. Однажды Гермиона застала его за письмом: он сидел за столом, высунув кончик языка, и старательно выводил что-то на пергаменте, а на столешнице были разбросаны пять исписанных листов — черновики. Рон, войдя в комнату, хмыкнул: — Пф, я даже на экзаменах по зельям столько не писал. Гермиона только закатила глаза, но вечером, оставшись на кухне с миссис Уизли, сказала: — Думаю, у Гарри всё серьёзно. Миссис Уизли улыбнулась и промолчала, но на следующее утро Гарри обнаружил в своей комнате аккуратно сложенный плед — «подарок для Чжоу», как позже объяснила Молли. Рон же, казалось, совсем не изменился. Он по-прежнему громко смеялся, с упоением рассказывал байки о квиддиче, спорил с Гермионой о методах приготовления пищи и умудрялся просыпать половину завтраков. Если Гарри стал угрюмым и замкнутым, то Рон словно наверстывал за них двоих, заполняя тишину разговорами о пустяках. Его ничего не мучило — или он просто не показывал. Он был всё таким же Роном: безалаберным, верным, вечно жующим и вечно готовым ввязаться в драку за друга. Гермиона иногда смотрела на него с недоумением — как можно было пройти через всё это и остаться прежним? Но Рон только пожимал плечами и откусывал очередное печенье. — Что мне, по-твоему, надо было меняться? — спросил он однажды, когда они сидели втроём у озера. — Я же не герой, как Гарри. Я просто был рядом. Гарри, сидевший чуть поодаль, поднял взгляд от воды и усмехнулся: — Ты был рядом, Рон. Это и значит, что ты герой. Рон поперхнулся печеньем, покраснел и начал отмахиваться, бормоча что-то про глупости, а Гермиона, заметив, как уголки губ Гарри дрогнули в настоящей, не дежурной улыбке, впервые за долгое время почувствовала, что, возможно, всё действительно будет хорошо. А если говорить о Гермионе… то она всегда была спокойной. По крайней мере, так казалось со стороны. Даже в самые страшные дни войны, когда они скитались по лесам, когда напряжение висело в воздухе гуще тумана, она оставалась голосом разума, чётко взвешивала слова, строила планы и не позволяла себе истерик. Но после войны эта её внешняя невозмутимость стала почти пугающей. Она сильно похудела. Не то чтобы она следила за собой или переживала из-за этого — просто аппетит исчез, словно его вырезали вместе с куском души. Завтрак она часто оставляла нетронутым, обед превращался в пару ложек супа, а ужин — в чашку чая, который она забывала допить. Молли Уизли смотрела на неё с болью, подкладывала самые лакомые куски, но Гермиона лишь вежливо улыбалась и отодвигала тарелку. На лице её проступили скулы, острые, как лезвия, и это делало её черты более резкими, почти статуарными. Тёмные круги под глазами не проходили после бессонных ночей, и Гермиона перестала их замечать — как перестала замечать многое. Мысли её были далеко. Они были в Австралии. Родители. Она стёрла им память в самом начале войны, заставила забыть, что у них есть дочь, и отправила в Австралию, подальше от Волан-де-Морта. Тогда она мало думала о последствиях, важно было спасти их. Но заклинание «Обливиэйт» в том виде, в каком она его применила, оказалось сложнее, чем она думала. Ещё до первого курса, когда ей пришло письмо из Хогвартса, она прочла о заклинании потери памяти в «Истории магии» — не полное описание, но достаточно, чтобы понять: существуют формы стирания памяти, которые нельзя отменить. Никаким контрзаклинанием. Никаким зельем. Никакой силой воли. Всё лето в Норе она провела в библиотеке мистера Уизли, а потом выпросила у Макгонагалл разрешение на доступ в библиотеку Хогвартса до начала учебного года. Она перерыла десятки фолиантов, исписала блокноты мелким, нервным почерком, но везде находила одно и то же: если память удалена целенаправленно и с полным осознанием, вернуть её невозможно. В лучшем случае можно восстановить отдельные фрагменты, но человек всё равно не вспомнит себя прежним. Артур Уизли пробовал говорить с ней мягко, по-отцовски. Он приходил в гостиную, когда она сидела там с книгой до трёх ночи, и осторожно заводил разговор о том, что иногда надо отпускать, что родители наверняка были бы не рады видеть её такой измученной. Гермиона слушала, кивала, но наутро снова уходила в библиотеку. Она была стойкой, как скала, и никакие уговоры не действовали. Поворот наступил в первый же день учебного года, после отбытия поезда. Профессор Макгонагалл вызвала её в свой тихий кабинет, где пахло старым деревом и воском. Там — Гермиона впервые за несколько месяцев позволила себе сломаться. Она говорила быстро, сбивчиво, перескакивая с одного на другое, и слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец потекли по её осунувшимся щекам. Макгонагалл не перебивала. Она молча слушала, потом подошла к портрету Альбуса Дамблдора, висевшему над камином. Тот спал в своей раме, но когда она тихо позвала: «Альбус», открыл глаза и посмотрел на Гермиону с той мягкой печалью, которую она так хорошо помнила. — Мисс Грейнджер, — сказал он, — вы одна из самых умных и благородных волшебниц, которых я знал. Вы совершили этот поступок из любви, и это делает вас сильной. Но любовь не требует от нас вечного искупления. Ваши родители не хотели бы, чтобы вы пожертвовали собой дважды. Он замолчал, и Макгонагалл добавила тихо: — Гермиона, вам осталось доучиться последний курс. Потом — ЖАБА, которую вы сдадите лучше всех в школе. А потом… вы станете той, кто будет менять этот мир. Помните, что вы говорили про эльфов? Про безопасность и права? Если вы истратите себя на то, что уже нельзя исправить, кто сделает всё то, что можете только вы? Гермиона сидела, уронив руки на колени, и смотрела в огонь. В голове её крутились тысячи аргументов, тысячи «если бы», но почему-то слова Дамблдора о том, что любовь не требует вечного искупления, застряли в ней прочнее всего. Она вспомнила лицо матери, когда та собирала ей сэндвичи перед первым отъездом в Хогвартс. Вспомнила, как отец учил её держать столовые приборы перед визитом Макгонагалл. Вспомнила и поняла, что если бы они могли, то сказали бы ей: «Живи, дочка. Живи дальше».   Она кивнула. Медленно, будто сбрасывая с плеч тяжкий груз. — Хорошо, — сказала она хрипло. — Я… я попробую.   Она действительно попробовала. Не сразу — первые недели она всё ещё просыпалась ночью с мыслью о том, что где-то в далёкой стране двое людей живут без воспоминаний о ней. Но книги по восстановлению памяти она больше не открывала. Вместо этого она вернулась к проекту, который забросила после пятого курса: к улучшению условий труда домовых эльфов. Теперь она подходила к нему с новой, жёсткой практичностью — не только с идеализмом семнадцатилетней девочки, но и с опытом войны, научившим её, что иногда для защиты слабых нужно действовать решительно.   Внешне же Гермиона оставалась неузнаваемой для тех, кто помнил её до войны. Исчезла та пухлость щёк, которая делала её похожей на взволнованного хомячка; теперь её лицо было острым, с тонкими скулами и решительным подбородком. Её взгляд, всегда живой и быстрый, теперь стал глубже, с оттенком той мудрости, которая приходит только через потерю. Рон однажды, глядя на неё со спины, сказал Гарри: — Она стала похожа на профессора. Знаешь, на тех, кто много видел. Гарри ничего не ответил, но когда Гермиона обернулась на звук голоса, заметил, как она улыбнулась — впервые за долгое время без боли в уголках губ. Улыбка была слабой, но настоящей. И он подумал, что, возможно, для неё это было труднее, чем для кого-либо из них.