Седьмой год

Гермиона проснулась за минуту до будильника — привычка, выработанная ещё на первом курсе. Секундная стрелка на маленьких золотых часах, которые родители подарили ей на одиннадцатилетие, сделала последний круг, и тихий звон растворился в сером утреннем свете. Она протянула руку, отключая будильник, и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок. В комнате пахло дождём. Окно было приоткрыто — Джинни любила спать с открытым окном, даже когда внутрь задувал ветер. Гермиона повернула голову и увидела, как тяжёлые капли скатываются по стеклу, собираясь в тонкие ручейки. За окном Запретный лес тонул в золотистом багрянце. Октябрь в этом году пришёл рано: деревья уже сбросили больше половины убранства, и мокрая листва устилала дворы сплошным шуршащим ковром. Она любила это время года. На соседней кровати пошевелилась Джинни. Гермиона повернулась и увидела знакомый огненно-рыжий вихор, торчащий из-под одеяла. Джинни спала на животе, раскинув руки, и тихо посапывала в подушку. Её кровать была завалена книгами по защите от тёмных искусств и набросками тактических схем — она упорно навёрстывала то, что пропустила в прошлом году. Гермиона вспомнила, как удивилась, когда распределение по спальням на седьмом курсе свело их вместе. В башне Гриффиндора всегда было тесно, но после войны многие не вернулись, и комнаты опустели. Макгонагалл лично распределила оставшихся, и Гермиона оказалась с Джинни. Сначала Гермиона опасалась проживания с Уизли, так как рыжеволосая была очень активной, болтливой, и Гермиона не знала сможет ли выдержать столько внимания. Но Джинни оказалась весьма тактичной. Она не лезла с расспросами, не пыталась разговорить, но в трудные минуты сидела рядом, иногда молча, иногда пересказывая сплетни из «Ежедневного пророка» или рассуждая о квиддиче. И Гермиона с удивлением поняла, что они действительно сблизились с Джинни за эти несколько дней. Война обошлась с Джинни иначе, чем с ними. Она почти не участвовала в сражениях — не потому, что не хотела, а потому что Молли и Фред с Джорджем буквально заперли её в подземелье, когда начался штурм. Джинни потом рассказывала, что рвалась наружу, но мадам Помфри, к которой она попала после того, как её вытащили из Тайной комнаты в конце шестого курса, наложила на неё такое заклинание, что Джинни просто не могла выйти из лазарета. Всю битву она провела там — помогала перевязывать раненых, подавала зелья, накладывала повязки. Она видела, как вносили Фреда. Она держала его за руку, пока мадам Помфри пыталась сделать невозможное. Об этом Джинни не говорила. Но Гермиона знала. — Ты уже встала? — раздался сонный голос. Гермиона вздрогнула. Джинни приподнялась на локте, щурясь на утренний свет. Её рыжие волосы торчали во все стороны, на щеке отпечатался край подушки. — Ещё нет, — ответила Гермиона. — Только проснулась. Джинни зевнула, потянулась и упала обратно на подушку. — Как хорошо, что мы теперь в одной комнате, — пробормотала она в потолок. — И в одном классе. Я думала, придётся догонять целый год, а Макгонагалл сказала, что моей подготовки достаточно. Она села, обхватив колени руками. — Знаешь, я иногда думаю… если бы я была в тот день там, на башне, если бы сражалась… может, я бы смогла… — Джинни, — тихо перебила Гермиона. — Ты помогла спасти больше жизней, чем кто-либо. Лазарет был переполнен, мадам Помфри не справлялась одна. Если бы не ты… Она не договорила. Джинни несколько секунд смотрела на неё, потом кивнула и улыбнулась — той самой улыбкой, которая всегда напоминала Гермионе, что Уизли умеют не сдаваться. — Ладно, — сказала Джинни, поднимаясь. — Хватит ныть. Я сейчас умоюсь и пойдём скорее завтракать, а то Рон сожрёт все сосиски, пока мы тут философствуем. Она ушла в ванную, и Гермиона осталась одна. В комнате снова повисла тишина, нарушаемая только шорохом дождя. Она села, обхватив колени руками. Потом подошла к окну, прикоснулась. Стекло было холодным и мокрым. Она проследила за каплей сбегающей вниз, и на мгновение ей показалось, что она видит там, в отражении, себя прежнюю: полнолицую, с пушащимися волосами, которые никак не хотели укладываться, c горящими глазами девчонки, которая только что узнала, что она ведьма. Теперь она была другой. Каждое утро ей приходилось заново привыкать к своему отражению. Она наконец научилась укрощать волосы — после долгих экспериментов с бальзамами и заклинаниями лёгкой укладки они теперь вились крупными, мягкими локонами, которые можно было собрать в пучок или оставить распущенными. Сегодня она выбрала пучок — аккуратный, но не тугой, с выбивающимися прядями у лица, которые придавали ей слегка небрежный вид. Сложнее всего было привыкнуть к лицу, оно стало непривычно худым. Скулы, которых раньше почти не было видно, теперь очерчивали её лицо резко, придавая ему почти хищное выражение. Тени под глазами, несмотря на сон, не исчезли. Гермиона повернулась, рассматривая себя в профиль, и её передёрнуло. «Надо что-то делать», — подумала она. — «Я не могу так дальше».

***

Первые два дня учёбы прошли ровно. Она посещала все занятия, делала домашние задания, даже отвечала, когда спрашивали. Но она не вызывалась сама. Не спорила с профессорами, не занималась дополнительными исследованиями, не писала эссе длиннее, чем требовалось. Профессор Флитвик, глядя на неё, однажды осторожно спросил, всё ли в порядке, и она вежливо ответила: «Да, профессор, просто осваиваюсь». Это было неправдой. Она осваивалась здесь уже семь лет. Просто внутри неё что-то сломалось, и теперь она боялась, что если снова начнёт блестеть, то этот блеск будет фальшивым. Но сегодня, глядя на своё отражение, она приняла решение. Она не может позволить себе исчезнуть. Не может позволить, чтобы всё, что она сделала, всё, что она знает, пропало впустую. Она будет учиться. Она будет инициативной. Она вернётся к своему проекту по защите эльфов. Она будет жить. Родители хотели бы именно этого. Гермиона глубоко вздохнула, поправила мантию. Джинни уже ждала её, прислонившись к двери. — Готова? — спросила Джинни, поднимая сумку. — Готова, — ответила Гермиона, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала твёрдость. Они вышли из спальни и двинулись по винтовой лестнице вниз. В гостиной Гриффиндора было пусто — все уже разошлись на завтрак. Камин догорал, бросая оранжевые отсветы на кожаные кресла. Коридоры Хогвартса по утрам жили своей особенной жизнью. Картины шушукались, обсуждая последние новости, привидения плавно проплывали сквозь стены, а немногочисленные студенты, которые ещё не успели на завтрак, торопились по делам. Когда они свернули в коридор, ведущий к Большому залу, Гермиона заметила знакомую фигуру у окна. Лаванда Браун стояла, прислонившись к подоконнику, и что-то оживлённо рассказывала Парвати Патил. При виде Гермионы и Джинни она прервалась и помахала рукой. — Гермиона! Джинни! Привет! В памяти Гермионы всё ещё стояли воспоминания о той ночи, когда Лаванда сражалась, когда Фенрир Сивый едва не разорвал её. И вот сейчас они вновь всколыхнулись при виде однокурсницы. Сейчас шрамы на её шее были скрыты под воротником мантии, но Лаванда носила их с какой-то странной гордостью, почти не пытаясь замаскировать. Гермиону удивляло, что, пройдя через это, Лаванда почти не изменилась. Всё такие же длинные светлые волосы, всё та же мягкая улыбка, всё тот же сияющий взгляд. — Вы идёте завтракать? — спросила Лаванда, подходя ближе. — Я слышала, сегодня будут булочки с корицей. А Рон вчера на трансфигурации так забавно чихнул, — она говорила быстро, перескакивая с темы на тему, но Гермиона уловила знакомую нотку в её голосе, когда та произнесла имя Рона, — …профессор Макгонагалл чуть не превратила его в кактус! Хотя, конечно, он ужасно милый, когда чихает, правда?.. Джинни закатила глаза, но промолчала. Парвати — изящная, с идеально уложенной косой и родинкой у губ — улыбнулась им, коротко кивнув. — Привет, — сказала она. — Вы видели расписание по нумерологии? Профессор Вектор явно решила, что мы ничего не делали всё лето. — Видела, — ответила Гермиона, чувствуя, как внутри что-то шевелится — давно забытый интерес к учёбе. — Я думаю, она права. Мы действительно ничего не делали в том смысле, в каком она понимает учёбу. Лаванда прыснула, Парвати улыбнулась шире, и на мгновение стало почти как раньше — когда они были просто девчонками, которые волновались из-за домашних заданий и мальчиков. — Нам пора, — сказала Джинни, потянув Гермиону за рукав. — А то Рон и Гарри нас не дождутся. Они попрощались c Лавандой и Парвати и пошли дальше. Джинни, понизив голос, затараторила: — Ты видела, как Лаванда смотрит на Рона? Это уже не смешно. Он ей, конечно, ничего не говорит, но она буквально преследует его. Гермиона, ты же знаешь, он терпеть не может, когда на него так… ну, вешаются. Надо что-то сделать. Может, поговорить с ней? Или с ним? Хотя с ним бесполезно, он даже не замечает. Я вчера сказала, что Лаванда смотрела на него весь обед, а он спросил: «Какая Лаванда?» Представляешь?... Гермиона слушала вполуха, но где-то на периферии сознания отметила, что Джинни говорит быстро, сбивчиво, и это отвлекает от тяжёлых мыслей. Она шла рядом, чувствуя под ногами знакомые каменные плиты, вдыхая запах старого дерева и дыма из Большого зала, и впервые за долгое время ей показалось, что сегодняшний день может быть не таким уж плохим. Они вошли в Большой зал, где волшебный потолок, затянутый серой дождевой пеленой, раскинулся над ними, как живое небо. За столом Гриффиндора уже сидели Гарри и Рон — Рон энергично накладывал себе третью порцию яичницы, Гарри ковырял ложкой в тарелке, глядя в одну точку. При виде девушек он поднял голову и едва заметно улыбнулся. Гермиона села напротив, взяла порцию яичницы болтуньи и синнабон, и вдруг поняла, что действительно хочет есть. Впервые за много месяцев. Она откусила маленький кусочек и ощутила вкус корицы и свежего хлеба. Джинни рядом уже выговаривала Рону за то, что он съел вчера её пирожок, а Гарри смотрел на них с лёгкой, рассеянной улыбкой. Гермиона слушала привычную перебранку, чувствовала тепло от чашки с чаем в ладонях и думала, что, возможно, жизнь действительно начинается с таких вот маленьких шагов. С того, чтобы просто позавтракать с друзьями в Большом зале. С того, чтобы слушать, как Джинни болтает о пустяках. С того, чтобы решиться снова стать собой. Гермиона не сразу поняла, что смотрит в сторону слизеринского стола. Кажется, все эти несколько дней она намеренно избегала смотреть туда. А сейчас взгляд скользнул по залу: знакомые серебристо-зелёные ленты, девушка с тёмным каре и ровной чёлкой. Пэнси Паркинсон. Пэнси Паркинсон сидела в центре, привычно откинувшись на спинку скамьи, с видом королевы, которую без предупреждения сослали в провинцию. Однако в её облике произошла перемена: она немного поправилась. Исчезла угловатая худоба — теперь в её плечах и мягком овале лица появилась плавность, которая ей удивительно шла. Без привычной высокомерной гримасы она выглядела почти… красиво. Почти спокойно. Рядом с ней — Блейз Забини, всё такой же безупречный, словно сошёл с полотна эпохи Возрождения. Тёмная кожа, идеально очерченные скулы, дорогая мантия без единой складки. Но в его позе не было прежней расслабленной надменности; он сидел, слегка подавшись вперёд, и слушал Тео Нотта, который что-то тихо говорил, наклонив голову. Теодор — Гермиона всегда находила его самым незаметным среди слизеринцев, но сейчас он казался… другим. Он похудел ещё сильнее, чем раньше, но держался прямо, и в его тёмных, глубоко посаженных глазах читалась усталость, но не сломленность. Он перебирал пальцами край мантии, слушая Блейза, и на его губах играла едва заметная, грустная усмешка. А потом Гермиона увидела Драко Малфоя. Он сидел с краю, почти в тени, и её сердце почему-то сделало лишний удар. Драко изменился. Если раньше он всегда казался выточенным из фарфора — гладкие светлые волосы, идеальный пробор, ни одной лишней детали, — то теперь фарфор будто бы потускнел и огрубел. Волосы, всё ещё белокурые, но потерявшие ту платиновую стерильность, были небрежно взлохмачены, без намёка на прежний идеальный пробор. Лицо заострилось, стало жёстче. Скулы стали резче, челюсть — тяжелее, под глазами залегли тени, сделавшие его взгляд глубже, острее. Он больше не был мальчиком. Он был молодым мужчиной, который видел то, что не должен был видеть, и выжил, хотя, возможно, не до конца хотел этого. На нём была простая тёмно-серая мантия, без обычного щегольства, воротник рубашки был расстёгнут на одну пуговицу — небрежность, которую прежний Драко никогда бы себе не позволил. Он что-то говорил Пэнси, и та вдруг коротко рассмеялась — искренне, без привычного яда. Драко тоже усмехнулся, и в этой усмешке не было ни издёвки, ни превосходства, а только горькое, понимающее «да, мы здесь, и это смешно, и это больно, но мы смеёмся». Гермиона вдруг вспомнила, что этим летом Визенгамот оправдал всех троих — Драко, Тео и Блейза. Детей, которые не выбирали своих родителей. На слушаниях, как рассказывал позже Кингсли, выступали свидетели: Гарри сам дал показания в пользу Драко, рассказал о том, как Малфой не опознал их в поместье, хотя точно знал, кто перед ним; как рисковал жизнью, потому что ложь в присутствии Тёмного лорда означала неминуемую казнь в случае разоблачения. Нарциссу тоже оправдали — её ложь Волан-де-Морту о смерти Гарри стала решающей. А вот Люциус Малфой получил тридцать лет в Азкабане. Никто не смягчил приговор: слишком много смертей, слишком много лет на тёмной стороне. Когда объявили решение, Драко, по словам очевидцев, не проронил ни слезы. Он просто смотрел прямо перед собой, и только его руки, сжатые на коленях, мелко дрожали. Тео Нотт потерял отца — Амос Нотт погиб в битве, и Тео остался один. Блейз Забини, чья мать вовремя переметнулась на сторону Ордена Феникса, отделался лёгким испугом. Им всем было по семнадцать, и все они несли на себе клеймо. Сейчас они смеялись. Тихо, сдержанно, но смеялись. Пэнси, поправляя чёлку, бросила взгляд в сторону Гриффиндора, и их глаза на секунду встретились. Гермиона ожидала увидеть привычную ненависть или презрение, но во взгляде Пэнси было только удивление. Гермиона перевела взгляд обратно на Драко, и в этот момент он поднял голову. Их взгляды пересеклись на секунду — он отвернулся первым. С выражением, которое она знала очень хорошо: холодное, надменное, словно она была чем то, на что не стоит смотреть. — Что ты там высматриваешь? — раздался голос Гарри. Он отложил ложку, проследил за её взглядом и нахмурился. — А, слизеринцы. Наши лучшие друзья. — Они выглядят… нормально, — тихо сказала Гермиона. — Нормально, — повторил Гарри. В его голосе не было прежней ярости, но оставалась глухая, непроходящая горечь. — Я знаю, что Визенгамот их оправдал. Я сам за него… за Драко… говорил. Но это не значит, что я могу его выносить. Каждое утро садиться с ними в классе, смотреть на его физиономию и делать вид, что ничего не было. Он помолчал, теребя край скатерти. — Вчера проходил мимо него в коридоре и почувствовал его одеколон — тот же самый запах, что и тогда, в поместье Малфоев. Меня чуть не вывернуло. Так что пусть они выглядят как угодно. Я не могу. Рон, который до этого молча уничтожал яичницу, поднял голову, вытирая рот салфеткой. — Согласен с Гарри. Я, конечно, понимаю, что они не выбирали… ну, родителей. И Пэнси теперь вон какая… — он запнулся, заметив, как Джинни метнула в него острый взгляд, — в общем, всё равно. Я помню, как он стоял там, в гостиной, и смотрел, как Беллатриса пытает тебя, Гермиона. И он ничего не сделал. Ничего. — Он сделал вид, что не узнал нас, — тихо возразила Гермиона. — Это спасло нам жизнь. — Слишком мало, слишком поздно, — буркнул Рон. Гермиона снова бросила взгляд через зал. Драко теперь сидел, откинувшись на спинку, и слушал, что говорил ему Тео. Его волосы, растрёпанные и непослушные, падали на лоб, и он машинально откинул их назад — жест, который раньше был отточенным и высокомерным, а теперь стал рассеянным, почти беззащитным. «Он возмужал, — подумала Гермиона. — И выглядит… хорошо. Очень хорошо». Мысль промелькнула и исчезла, оставив после себя лёгкое смущение, которое Гермиона тут же подавила. — Наверное, ты прав, — сказала она, возвращаясь к своей яичнице. — Это не значит, что мы должны быть друзьями. Но, может быть, мы можем хотя бы… не начинать войну каждый раз, когда они входят в класс? Гарри криво усмехнулся. — Я постараюсь не проклинать его до конца недели. Это максимум, что могу обещать. Рон хмыкнул, Джинни закатила глаза, и за столом Гриффиндора снова воцарился привычный шум. Но Гермиона, допивая чай, ещё раз мельком глянула на слизеринский стол. Пэнси поправляла воротник мантии Драко, тот отмахнулся, Блейз что-то сказал, и они рассмеялись — все четверо, почти как обычные студенты, которые просто завтракают в Хогвартсе осенним утром. «Почти», — поправила себя Гермиона. Потому что ничто уже не было обычным. Но, возможно, это было началом чего-то нового — даже для них.

***

Первый урок после завтрака был у мадам Стебль. Они шли к теплицам по мокрой траве, и дождь, который всё утро моросил за окнами замка, наконец перестал, оставив после себя запах влажной земли и прелых листьев. Небо затянуло низкими свинцовыми тучами, но в воздухе чувствовалась та особая свежесть, когда хочется дышать глубже, даже если за шиворот задувает холодный ветер. Капли ещё дрожали на ветках кустов, и каждый шаг отзывался тихим хрустом мокрого гравия. — Гермиона, отдай мне твою булочку, — попросил Рон, едва они вышли из Большого зала. — Я не наелся. — Ты съел три порции, — ответила Гермиона беззлобно, протягивая ему завёрнутую в салфетку сдобу. Краем глаза она заметила, как Джинни закатила глаза, но промолчала. — Ну, я расту, — Рон откусил половину и зашагал рядом, жуя с таким видом, будто совершал великое благо. Хлебные крошки сыпались на мантию, и Гермиона мысленно сдалась — с этим она давно перестала бороться. Джинни шла чуть впереди, перекинув сумку через плечо, и о чём-то переговаривалась с Невиллом, который присоединился к ним у входа. Её рыжие волосы, влажные от мороси, вились на концах, и Невилл, слушая её, кивал с той мягкой серьёзностью, которая всегда отличала его. Гарри молчал, но его взгляд был спокоен — обычное его состояние в последнее время. Он шёл, засунув руки в карманы, и смотрел вниз, словно считал шаги. Теплица номер три встретила их густым, терпким запахом зелени и влажного мха. Внутри было тепло, почти душно, и стёкла запотели от разницы температур. С потолка свисали длинные лианы, их бледные цветы мерцали слабым светом. Мадам Стебль уже ждала их у длинного стола, на котором стояли десятки небольших глиняных горшков с растением, которого Гермиона раньше не видела. Оно было невысоким, а на стеблях пульсировали тонкие фиолетовые прожилки, похожие на кровеносные сосуды. — Доброе утро, — сказала мадам Стебль, поправляя очки. Её голос, всегда спокойный и чуть насмешливый, сегодня звучал особенно уверенно. — Сегодня мы будем работать с Somnium Lacrimae — Сонной лилией. Очень капризное растение, требует осторожности. Его млечный сок — основа для настойки Сна без сновидений. Те, кто плохо спит, знают, насколько это зелье бывает необходимо. Она обвела взглядом студентов. Гриффиндор и Слизерин стояли по разные стороны стола, но без привычной вражды — скорее, настороженно присматривались друг к другу. Гермиона заметила, что слизеринцы держались группкой плотнее обычного, словно образовали маленькую крепость. Драко стоял в центре, и его волосы, ранее растрёпанные, теперь прилипли к вискам от тепличной влаги. — Ваша задача — собрать яд. Видите эти фиолетовые прожилки на стебле? — она провела палочкой, и ближайшее растение слегка повернулось к свету. — Острым ножом делаете надрез у основания, сок собираете в этот флакон. Ни в коем случае не касайтесь его руками — вызывает сильное головокружение и галлюцинации. Работаете в парах. Гермиона взяла флакон и принялась за дело, старательно выбирая самый здоровый стебель. Пальцы её двигались уверенно, нож вошёл в мякоть растения с лёгким влажным хрустом, и из надреза выступила прозрачная капля янтарного оттенка. Гермиона поднесла флакон, и жидкость потекла по стеклу, оставляя за собой маслянистый след. Рядом Джинни, чертыхаясь, пыталась удержать свою лилию, которая так и норовила выскользнуть из горшка. Корни растения извивались, как маленькие змеи, и оно явно не желало сотрудничать. — Не дёргай его, — посоветовала Гермиона, не поднимая глаз. — Дай корням успокоиться, погладь листья. — Да знаю я, — буркнула Джинни, но послушалась. Её пальцы мягко провели по тёмным листьям, и растение замерло, словно задумавшись. — Ну вот, так-то лучше. Гермиона выпрямилась, чтобы взять чистую салфетку, и её взгляд невольно скользнул через теплицу. Драко Малфой стоял рядом с Блейзом Забини у дальнего стеллажа, где солнечный свет, пробивающийся сквозь запотевшие стёкла, падал косыми золотистыми полосами. Он работал сосредоточенно, не поднимая глаз: длинные пальцы держали нож с хирургической точностью, и каждое движение было выверенным, почти беззвучным. Но Блейз что-то тихо сказал ему, наклонившись к уху, и уголки губ Драко дрогнули в усмешке. Он повернул голову — и их взгляды встретились. В этот миг Гермиона почувствовала что-то странное. На его лице не было прежней насмешки, не было привычной заносчивости. Только удивление — и лёгкое, почти неуловимое любопытство. Светлые глаза смотрели, без высокомерия, и она увидела в них ту самую усталость, которая жила теперь и в ней самой. Он что-то сказал Блейзу, и тот тоже посмотрел на неё, приподняв бровь. Блейз улыбнулся уголком рта, в этой улыбке сквозило что-то снисходительное, словно ироничное признание факта. — Эй! — Рон, заметивший этот обмен взглядами, выпрямился во весь рост, забыв о своём растении. Его лицо мгновенно налилось краской, нож в руке блеснул в луче света. — Чего вы на неё пялитесь? Возглас прозвучал громче, чем следовало, и эхо отскочило от стеклянных стен, разбив тишину теплицы на сотню осколков. Несколько голов повернулись. Мадам Стебль подняла глаза от своих записей, но пока не вмешивалась — только нахмурилась, и её пальцы замерли на странице. Драко медленно перевёл взгляд на Рона. Его лицо окаменело, но в глазах зажглась знакомая искра — острая, словно лезвие, которое обнажают, чтобы защититься. — Мы смотрим туда, куда нам вздумается, Уизли. Или ты теперь главный смотритель за взглядами? — голос его был тихим, но каждый звук врезался в воздух как заклинание. — Заткнись, Малфой, — огрызнулся Рон, сжимая нож так, что побелели костяшки. — Просто делай своё дело и не смей на неё смотреть. Блейз хмыкнул, отставляя флакон. Он опёрся о стеллаж, скрестив руки на груди с ленивой грацией, которая всегда выводила Рона из себя. — А что, у нас в теплице теперь цензура? — протянул он, и его бархатный голос разлился по теплице. — Мисс Грейнджер, вам не кажется, что ваш… друг… слишком опекает вас? — Я сам разберусь, — отрезал Рон, делая шаг вперёд. — Рон, прекрати, — тихо, но твёрдо сказала Гермиона. Она положила руку ему на плечо, почувствовав, как под мантией напряжены его мышцы. — Они ничего не делают. Просто работают, как и мы. — Ага, просто работают, — проворчал Рон, но чуть сбавил тон. — Знаю я их «просто». — Уизли, у тебя что, совсем нет мозгов? — Драко отложил нож и повернулся к ним всем корпусом. Свет упал на его лицо, и Гермиона заметила, как резко обозначились скулы, как глубоко залегли тени под глазами. — Мы здесь не для того, чтобы смотреть на твою подружку. У нас есть дела поважнее. — Ах, у тебя дела! — Рон уже не сдерживался. Он сбросил руку Гермионы и шагнул ближе. — Ты, который всю войну прятался в своей усадьбе, пока мы сражались! Ты, который… — Рон! — теперь голос Гермионы стал резче, в нём зазвенел металл. — Не смей! — выкрикнул Драко, и его лицо исказилось. Бледность, которая всегда была его отличительной чертой, стала почти мраморной. — Ты понятия не имеешь, что значит смотреть, как убивают твоих друзей. Стоять и ничего не мочь. Ты, Уизли, всегда был тупицей, который лезет туда, где ничего не понимает! — Да как ты… — Хватит! — голос мадам Стебль прорезал воздух, как заклинание. Она вышла из-за стола, её мантия зашелестела по полу. Лицо её было строгим, в уголках губ залегла глубокая недовольная складка. Но Рон уже не слышал. Он рванул вперёд, но Джинни схватила брата — Рональд! — зашипела она. — Ты что, совсем рехнулся? Остановись! — Отпусти меня! — он попытался вырваться, но Джинни вцепилась мёртвой хваткой. — Не отпущу, пока ты не успокоишься! — её голос звенел от обиды и злости. — Ты что творишь? Мы на уроке! — Они сами… — Они ничего не делали! — теперь закричала и Джинни, и её крик разнёсся по всей теплице, заставляя растения вздрагивать. — Ты первый начал, как всегда! Вечно лезешь, вечно… — Мисс Уизли! — голос мадам Стебль стал ледяным. Она подошла, и даже Невилл, застывший в отдалении, побледнел. — Мисс Грейнджер, мистер Уизли, мистер Малфой, мистер Забини. И вы, мисс Уизли. Вы все забыли, где находитесь. Она обвела их взглядом — каждого по очереди, и каждому показалось, что стекла теплицы стали тоньше, а воздух — тяжелее. — Это не дуэльный клуб. Не коридор для выяснения отношений. Это моя теплица, и здесь правила устанавливаю я. Вы нарушили порядок, вы отвлекли остальных от работы, вы подвергли опасности растения и себя. — Вы все пятеро, — мадам Стебль выделила каждое слово, — сегодня после занятий явитесь сюда и приведёте в порядок все три теплицы. Я проверю каждую полку, каждый горшок, каждый лист. Если увижу хоть один неполитый цветок или неубранный сорняк — добавлю ещё неделю. Она перевела взгляд с одного на другого, и Гермиона почувствовала, как к щекам приливает жар. Профессора никогда не наказывали её. Никогда. — Но, мадам Стебль, — попыталась возразить Гермиона, — я не… — Я сказала — все пятеро, мисс Грейнджер. Гермиона промолчала, стиснув зубы. — Отлично, — мадам Стебль кивнула, поправила очки и вернулась к своему столу. — А теперь продолжайте работу. И без лишних разговоров. Последний, кто сдаст флакон с ядом, будет писать дополнительное эссе о свойствах лунной линии. Повисла напряжённая, звенящая тишина. Растения, взбудораженные криками, медленно расправляли листья. Рон, красный от злости и стыда, вернулся к своему растению, но руки его дрожали так, что он едва мог держать нож. Джинни, тяжело дыша, встала рядом с Гермионой, и подруги обменялись взглядами, в которых смешались усталость и недоумение: как всё это случилось? Драко стоял неподвижно, плотно сжав губы. Его лицо было бледнее обычного, и только в глазах — серых, как зимнее море — плескалось что-то, похожее на боль. Блейз положил руку ему на плечо и что-то тихо сказал, и Драко, кивнув, взял нож, но Гермиона заметила, что его пальцы слегка подрагивают. Гарри, всё это время молчавший, стоял у окна, прижавшись спиной к холодному стеклу. Он смотрел на эту сцену с выражением, которое трудно было истолковать: в его глазах была и усталость, и тихое понимание, и что-то ещё, похожее на надежду, — слишком хрупкое, чтобы называть его вслух. Гермиона склонилась над своим растением, но мысли её были далеко. Она чувствовала, как на неё смотрят — Рон, Джинни, Малфой, — и каждый взгляд был разным, но все они давили тяжёлым грузом. Она закончила собирать яд, запечатала флакон и написала на нём свои инициалы аккуратным, ровным почерком — единственное, что она ещё могла контролировать. По пути к выходу она снова мельком глянула на Драко. Он стоял к ней вполоборота, и в его позе читалось напряжение, как у натянутой тетивы. Блейз что-то шепнул ему, и Драко кивнул, не поднимая глаз, но когда она проходила мимо, поднял голову, и на мгновение их взгляды встретились. В его глазах не было ни злости, ни вызова. Только странная, невысказанная благодарность. Или понимание? А может, просто усталость, такая же глубокая, как у неё. Гермиона вышла из теплицы, вдохнула холодный, чистый воздух, и подумала, что осень в этом году будет долгой. За её спиной стеклянные стены теплицы дрожали от порывов ветра, и казалось, что всё, что случилось внутри, осталось там — запотевшим, тяжёлым, неуклюжим. Но она знала, что это не так. Они все понесут этот день с собой, каждый по-своему, и вечером, когда они вернутся сюда — впятером, под недовольным взглядом мадам Стебль, — им придётся снова встретиться лицом к лицу.

***

Подземелье, где проходили уроки зельеварения, встретило их запахом дыма, старых трав и чего-то сладковато-приторного — видимо, предыдущая группа варила что-то с валерианой. Стены из тёмного камня мерцали в свете свечей, и тени прыгали по потолку, как нетерпеливые мотыльки. Профессор Слизнорт, круглый и румяный, восседал за своим столом, попивая что-то из маленькой серебряной чашки и поглядывая на дверь с видом человека, который ждёт подарки на день рождения. — А, юные зельевары! — воскликнул он, когда они вошли. — Несите, несите, что насобирали у нашей дорогой мадам Стебль. Покажите, кто из вас настоящий мастер. Студенты выстроились в очередь, сдавая флаконы. Слизнорт брал каждый, подносил к свету, нюхал, одобрительно кивал или слегка морщился. Гермиона стояла позади Рона и видела, как напряжены его плечи — он всё ещё не отошёл от утренней стычки. — Неплохо, мисс Браун, но чуть мутноват. Мистер Лонгботтом, отлично! Ах, мисс Грейнджер, — его лицо расплылось в улыбке, когда она протянула свой флакон. — Прозрачный, как слеза. Безупречно. Вы, как всегда, на высоте. Гермиона коротко кивнула и отошла к своему месту, стараясь не смотреть в сторону слизеринцев. Но краем глаза всё равно заметила, как Драко Малфой, стоявший через проход, бросил на неё быстрый взгляд — холодный, оценивающий, но без обычной насмешки. Она отвела глаза. Когда все флаконы были сданы, Слизнорт хлопнул в ладоши, и на доске сами собой проступили аккуратные строчки, выведенные золотистым мелом. В классе стало тихо. — Итак, — начал он, сияя, — сегодня мы начинаем работу над зельем, которое я называю вершиной нашего курса. Somnium serenum — Сон без сновидений. Готовится в три этапа, требует точности, терпения и, я бы сказал, любви к процессу. Он обвёл класс взглядом, задержавшись на каждом лице, и в его глазах блеснуло удовольствие от предстоящего действа. — Первый этап — настойка на основе млечного сока Сонной лилии, которую вы сегодня собрали. Второй — выпаривание и очистка. Третий — соединение с базой и финальная выдержка. Мы будем варить это зелье на следующем занятии. А сегодня — только теория. Записывайте внимательно, это пригодится вам на практике. Он взмахнул палочкой, и доска заполнилась формулами, схемами и длинными столбцами ингредиентов. Гермиона уже достала перо, но Слизнорт продолжил, и её рука замерла. — Я распределю вас по парам. Вся работа будет оцениваться по конечному результату. Та пара, которая сварит лучшее зелье, получит высший балл за семестр без сдачи экзамена. По классу прошелестел взволнованный шёпот. Рон выпрямился, бросив быстрый взгляд на Гарри, но Слизнорт уже называл имена. — Мистер Поттер и мистер Уизли. Рон облегчённо выдохнул. Гермиона улыбнулась уголком губ — по крайней мере, Рона не поставят с кем-то, кто будет его провоцировать. — Мисс Грейнджер и… — Слизнорт пробежал пальцем по списку, и его взгляд упал на слизеринскую часть класса. — Мистер Малфой. Гермиона почувствовала, как кровь отливает от лица. Она подняла голову и встретилась взглядом с Драко — тот сидел через два ряда, его брови взлетели вверх. В серых глазах мелькнуло удивление, потом что-то похожее на усмешку, и он медленно, демонстративно пожал плечами, как бы говоря: «Я тут ни при чём». — Это ошибка, профессор, — вырвалось у Гермионы быстрее, чем она успела подумать. Слизнорт поднял бровь. — Ошибка, мисс Грейнджер? Я полагаю, вы способны работать с любым партнёром. Мистер Малфой показывал неплохие результаты на прошлом курсе. Уверен, вы справитесь. Гермиона стиснула зубы. Рядом Рон издал невнятный звук, похожий на рык, но Гарри положил руку ему на плечо и что-то тихо сказал. Гермиона не слышала, что именно, но Рон замолчал, а его уши стали пунцовыми. Драко, напротив, выглядел совершенно невозмутимым. Он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и, когда Слизнорт продолжил распределять остальных, поймал её взгляд и приподнял уголок губ в ленивой, полунасмешливой улыбке. «Просто великолепно», — подумала Гермиона, сжимая перо так, что оно хрустнуло.

***

После уроков они впятером собрались у входа в теплицы. Небо наконец прорвалось дождём — мелким, колючим, он бил в лицо и заставлял щуриться. Ветер срывал капли с листьев деревьев и швырял их в стёкла, и те звенели, как тысячи маленьких колокольчиков. Мадам Стебль ждала их, опёршись на дверь. На её лице не было ни жалости, ни раздражения — только спокойная, непоколебимая твёрдость. — Распределяю, — сказала она. — Первая теплица — мистер Малфой и мисс Грейнджер. Вторая — мисс Уизли и мистер Забини. Третья теплица — мистер Уизли. Рон вытаращил глаза. — Почему я один? — голос его сорвался на фальцет. — Потому что вы, мистер Уизли, начали этот конфликт. Вы дважды повысили голос, вы оскорбили однокурсников, и вы первым сделали угрожающий шаг. Вам больше всех нужно подумать о последствиях. — Но это нечестно! — Рон шагнул вперёд, сжимая кулаки. — Они тоже… — Они получили наказание, — оборвала его мадам Стебль, и её голос стал твёрже камня. — Но зачинщик — вы. Третья теплица ждёт вас. В ней особенно много сорняков после прошлогодних беспорядков. Рон открыл рот, чтобы возразить, но Джинни схватила его за рукав и дёрнула с такой силой, что он пошатнулся. — Заткнись, — прошипела она. — Ты и так уже всё испортил. Драко, стоявший чуть поодаль под навесом из плюща, тихо рассмеялся. Смех его был коротким, сухим, но в нём слышалось искреннее удовольствие. — Один? — переспросил он, глядя на Рона с холодным любопытством. — Даже жаль, Уизли. Хотя, наверное, справедливо. В одиночестве у тебя будет время подумать над своим поведением. — Заткнись, Малфой! — рявкнул Рон, но Джинни уже тащила его к третьей теплице, и его голос затих вдали. Мадам Стебль перевела взгляд на оставшихся. — Через два часа я приду проверять. Не разочаруйте меня. Она развернулась и ушла, и её мантия зашелестела по мокрым камням, как крыло огромной птицы. Джинни переглянулась с Гермионой. — Удачи, — сказала она негромко и, даже не взглянув на Блейза, который стоял, засунув руки в карманы, с видом человека, которому глубоко безразлично происходящее, направилась ко второй теплице. Блейз пожал плечами и пошёл за ней. Гермиона осталась одна с Малфоем. Он стоял в трёх шагах, подставив лицо дождю, и не делал попыток укрыться. Вода стекала по его растрёпанным светлым волосам, собиралась на кончиках в прозрачные капли и падала на плечи, оставляя тёмные пятна на серой мантии. Он был бледен, как всегда, но в его позе не было прежней напряжённой надменности — скорее, какая-то усталая расслабленность, словно ему было всё равно, что будет дальше. — Пошли, — сказала Гермиона, берясь за ручку двери первой теплицы. Он молча последовал за ней.

***

Теплица номер один оказалась самой старой и самой запущенной из трёх. Стёкла её давно потеряли прозрачность, напоминая теперь зелёное бутылочное стекло, сквозь которое свет пробивался устало, нехотя, окрашивая всё внутри в цвет застоявшейся воды. По краям рам мох разросся пышными подушками, и кое-где сквозь щели пробивались тонкие усики плюща. Воздух здесь был тяжёлым, насыщенным до горечи — смесью перепревшей листвы, влажной земли и сладковатого, чуть тошнотворного аромата ночных фиалок, которые кто-то когда-то посадил в дальнем углу и забыл. Вдоль стен тянулись бесконечные стеллажи, заставленные горшками, кадками, ящиками. Многие растения выглядели заброшенными: листья поникли, стебли полегли, а сорняки — цепкие, наглые, с мелкими белыми цветочками — обвивали культурные побеги, душили их, тянулись к скудному свету, словно празднуя свою победу. Пол был усыпан сухими листьями, комьями земли и тонкими нитями пересохших корней. В центре теплицы возвышалась огромная кадка с кактусом, который, судя по его устрашающему виду, помнил ещё основателя Хогвартса: колючки его были длинными, как кинжалы, а тело покрыто седой щетиной. Он спал тяжёлым, древним сном, изредка вздыхая, и тогда воздух вокруг него сгущался. Гермиона остановилась на пороге, оглядывая это царство запустения, и почувствовала, как внутри поднимается глухое отчаяние. Два часа. Два часа в этой сырости, в этом полумраке, с Малфоем, который, несомненно, будет делать вид, что грязная работа не для него. Она повернулась, чтобы сказать ему, что они будут делать, но он уже прошёл мимо, не глядя на неё, и остановился у ближайшего стеллажа, рассматривая переплетённые сорняки с выражением, которое она не могла истолковать. — Ну что, Грейнджер, — сказал он, не оборачиваясь. — Как ты предлагаешь делить эту… радость? Гермиона подошла ближе, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нам нужно прополоть горшки с молодыми побегами, проверить влажность почвы и полить то, что нуждается в поливе. Я предлагаю начать с дальнего стеллажа, там хуже всего. Драко медленно повернулся к ней. И скрестил руки на груди, и на его губах заиграла знакомая, холодная усмешка. — Копаться в сорняках? — переспросил он, и в голосе его прозвучало такое искреннее изумление, будто она предложила ему вычистить выгребную яму голыми руками. — Ты серьёзно, Грейнджер? Он тихо рассмеялся — коротко, отрывисто, и смех этот отразился от стеклянных стен и разбился на тысячу осколков. — Я, конечно, слышал, что гриффиндорцы любят геройствовать, но чтобы я в школьной форме ползал на коленях в грязи, как какой-нибудь… домовик? Нет уж. Я подожду здесь, пока ты управишься. Он отступил на шаг и прислонился к стеллажу, сложив руки на груди. Его поза была нарочито небрежной, ленивой, но Гермиона заметила, как напряглись мышцы его челюсти, как побелели костяшки пальцев. Она почувствовала, как в груди ворочается глухое, тягучее раздражение. Гнев поднимался из глубины, горячий и колючий, и она знала, что если сейчас сорвётся, то скажет что-то, о чём пожалеет. Но она также знала, что если уступит, то это будет значить, что она смирилась. А смиряться она не умела. — Слушай, Малфой, — сказала она, делая шаг вперёд и глядя ему прямо в глаза. — Я понимаю, что ты привык, чтобы за тебя всё делали другие. Эльфы, родители, Снейп, кто там ещё. Но сейчас мы здесь, и у нас есть два часа, чтобы привести эту теплицу в порядок. Если ты не будешь работать, я пожалуюсь мадам Стебль, и тогда наказание продлят на неделю. Для нас обоих. Так что выбор за тобой: либо ты помогаешь, и мы заканчиваем через два часа, либо ты стоишь, и мы торчим здесь каждую ночь до конца недели. Она говорила быстро, чётко, и голос её не дрожал, хотя внутри всё кипело. Драко смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах мерцало что-то — не гнев, не презрение, а что-то гораздо более сложное. — Ты всегда была такой, Грейнджер? — спросил он тихо, без насмешки. — Никакой жалости, никакой слабости. Только сталь. — Это другое, — ответила она, не отводя взгляда. — Это необходимость. Он смотрел на неё долго, так долго, что ей показалось, будто он сейчас развернётся и уйдёт. Но вместо этого он выдохнул — медленно, шумно, словно сбрасывая с плеч тяжёлый груз. — Ладно, — сказал он и неожиданно криво усмехнулся. — Ладно, Грейнджер. Ты выиграла. Но если моя мать узнает, что я ползал по теплицам, она будет разочарована. — Думаю, она будет горда, что ты помогаешь, а не стоишь в стороне, — неожиданно для себя сказала Гермиона. Он ничего не ответил, но она заметила, как дрогнули уголки его губ, прежде чем он отвернулся.

***

Они начали с дальнего стеллажа, где молодые побеги какой-то ползучей лианы были почти полностью скрыты под слоем мокричника, крапивы и мелкого, липкого сорняка с белыми цветочками. Гермиона опустилась на колени, не обращая внимания на грязь и сырость. Она запустила пальцы в переплетение стеблей, стараясь осторожно отделить сорняки от корней культурных растений Он работал уверенно. Его длинные пальцы, которые она всегда представляла себе только сжимающими палочку или перо, теперь быстро и точно находили корни сорняков, поддевали их, вытягивали из земли одним плавным движением, не повреждая соседние растения. Он делал это быстро, почти не глядя, и сорняки ложились ровной стопкой рядом с ним. Гермиона замерла, наблюдая за ним. Думала, он будет делать всё медленно, неумело, как человек, который никогда в жизни не работал руками. — Откуда ты… — начала она, но осеклась, не зная, как сформулировать вопрос. Драко поднял голову, заметил её взгляд и усмехнулся — на этот раз без яда, а с какой-то странной, почти застенчивой гордостью. — Удивлена, Грейнджер? Думала, я не отличу петрушку от крапивы? — Нет, просто… — она запнулась. — Ты делаешь это так, словно уже занимался чем-то подобным. Много раз. Он промолчал, глядя на свои грязные пальцы. Они снова принялись за работу, и теперь дело шло быстрее. Гермиона заметила, что они двигаются в одном ритме, словно делали это уже много раз. Она выдирала сорняки, он рыхлил землю и поливал. Она подрезала сухие листья, он подвязывал молодые побеги. Они не разговаривали, но в их молчании не было неловкости — была странная, непривычная гармония. Вернувшаяся через час мадам Стебль застала их за работой: Гермиона, стоя на коленях, проверяла влажность почвы в горшках, а Драко, сидя на корточках у дальнего стеллажа, аккуратно пересаживал молодой побег лианы в свежую землю. Его руки были чёрными от земли, на щеке красовалась грязная полоса, но он не выглядел несчастным — скорее, сосредоточенным, почти спокойным. Мадам Стебль обошла теплицу, заглянула в каждый горшок, провела пальцем по полкам, проверяя пыль. На её лице не отразилось ничего, но когда она повернулась к ним, в голосе прозвучало одобрение. — Принимается, — сказала она. — Можете идти. Гермиона вытерла руки о тряпку и направилась к выходу. У двери она обернулась. Драко всё ещё стоял у стеллажа, держа в руках лейку, и в зелёном свете теплицы его лицо казалось выточенным из старого камня — жёстким, усталым, но спокойным. Он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не могла распознать. Не дружба, не прощение. Просто понимание. Молчаливое, хрупкое, но настоящее. — Спокойной ночи, Малфой, — сказала она. — Спокойной ночи, Грейнджер, — ответил он. Она вышла в свежий вечерний воздух и только тогда почувствовала, как устали руки, как ноют колени, как тяжёлая тишина теплицы отпускает её, оставляя вместо боли что-то другое — почти внутренний покой.