Седьмой год

Май в Хогвартсе выдался на удивление тёплым. Снег сошёл ещё в апреле, и теперь земля, напитавшаяся талой водой, выбрасывала из себя зелень с такой жадностью, будто хотела наверстать всё, что упустила за долгую зиму. Запретный лес, который ещё месяц назад казался чёрной стеной, теперь оделся в молодую листву, и на его опушке расцвели первые колокольчики — синие, хрупкие, они покачивались на ветру, как будто приветствуя всех, кто проходил мимо. Озеро сбросило лёд, и его гладь отражала небо — такое яркое, такое синее, что на него больно было смотреть. Гермиона сидела на скамейке у воды, и последний экзамен был позади. Она сдала его утром — трансфигурацию, последний предмет, последний вопрос, последняя строчка в пергаменте. Профессор Макгонагалл, принимавшая экзамен, посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом и сказала: «Превосходно, мисс Грейнджер. Как всегда». И в её голосе было что-то, что Гермиона не сразу распознала. Уважение. И, может быть, сожаление. О том, что всё заканчивается. Она смотрела на озеро, и мысли её были пусты. Не пусты в том смысле, что в них ничего не было. А пусты в том смысле, что они не причиняли боли. Прошло два месяца. Два месяца с того утра, когда газета упала на стол, и мир перевернулся. Два месяца, в которые она училась жить заново. Училась вставать по утрам и не ждать. Училась засыпать по ночам и не плакать. Училась быть собой — той, кем была до него. Она почти научилась. Серьги она сняла через неделю после той новости. Сняла, положила в шкатулку, которая стояла на дне чемодана, и больше не открывала. Шарф, который она связала ему на Рождество, остался у него. Или, может быть, он его выбросил. Она не знала. И не хотела знать. Она не искала новостей, не читала газет, не спрашивала у Пэнси, которая иногда, встречая её в коридоре, смотрела так, будто хотела что-то сказать, но молчала. Она отпускала. Медленно, с болью, но отпускала. --- Экзамены закончились, и в замке воцарилась та особенная, предпраздничная суета, которая бывает только в конце учебного года. Шестые курсы готовились к ЖАБА, которые должны были сдавать в следующем году, и их лица были озабоченными. Седьмые курсы собирали вещи, прощались с профессорами, бродили по коридорам, запоминая каждый угол. Гермиона тоже собирала вещи — медленно, не торопясь. Она перебирала книги, которые хотела оставить себе, и те, которые можно было отдать в школьную библиотеку. Она складывала мантии, свитера, пергаменты. Она нашла на дне чемодана старую фотографию — они с Гарри и Роном на третьем курсе, смеющиеся, счастливые, ещё не знающие, что их ждёт. Она долго смотрела на неё, потом поставила в рамку, на тумбочку. Весна была повсюду. В саду распустились яблони, и их цветы, белые с розовым, падали на дорожки, устилая их мягким, душистым ковром. В теплицах профессор Стебль высадила новые растения, и воздух там был густым, влажным, пах землёй и цветами. Даже в подземельях, где всегда было сыро и темно, теперь чувствовалось что-то новое — может быть, просто надежда. Гермиона много гуляла в эти дни. Она обошла все места, которые были ей дороги: библиотеку, где мадам Пинс, узнав, что она уезжает, подарила ей книгу с дарственной надписью; теплицы, где они с Драко впервые оказались вместе; Астрономическую башню, откуда открывался вид на весь замок; коридор на третьем этаже, где они встречались по ночам. Она приходила туда, стояла несколько минут, вспоминала. И уходила. Она не плакала. Она обещала себе, что больше не будет плакать. --- Эти два месяца были странными. Первые дни после той новости слились в один сплошной, бесконечный серый день. Она не помнила, что ела, о чём говорила, как спала. Время потеряло форму, растеклось, как воск горящей свечи. Она помнила только одно: как сидела в спальне, сжимая в руках серьги, и не могла плакать. Как Джинни приносила ей чай, и она пила его, не чувствуя вкуса. Как Рон, который не знал, что сказать, просто сидел рядом и молчал. Как Гарри смотрел на неё с болью, которую она не могла разделить, потому что внутри была только пустота. А потом, постепенно, пустота начала заполняться. Сначала — учебой. Она готовилась к экзаменам так, как не готовилась никогда в жизни. По шестнадцать часов в день, до тех пор, пока глаза не начинали слипаться, а строчки не расплывались перед глазами. Она учила древние руны, трансфигурацию, защиту, зелья, историю магии. Она выучила наизусть все звёздные карты за последние три года. Она могла прочитать лекцию по основам окклюменции, не заглядывая в конспекты. Она делала это не потому, что хотела. Она делала это потому, что если она останавливалась, то начинала думать. А думать она не хотела. Потом — планами. Она нашла квартиру в Лондоне. Небольшую, двухкомнатную, в магловском районе, недалеко от Министерства. Она сама выбирала обои, сама договаривалась с риелтором, сама подписывала документы. Никто не помогал ей. Никто не советовал. Она делала это одна. И это было важно. Это было доказательством того, что она может жить без него. Потом — будущим. Она получила подтверждение стажировки в Министерстве. Она купила новую кофеварку, новую кружку, новое пальто. Она начала строить жизнь, в которой не было места прошлому. И это получалось. Медленно, с болью, но получалось. Она почти научилась. *** Однажды, когда она сидела в гостиной Гриффиндора и читала книгу по истории магии, которую взяла у Пэнси, к ней подошла Джинни. — Мы с Блейзом решили, — сказала она, садясь рядом. — Скажем всем. Сегодня. Гермиона отложила книгу. — Ты уверена? — Уверена, — Джинни улыбнулась, и в её улыбке было что-то новое, чего Гермиона раньше не видела. Спокойствие. — Мы перестали бояться. И потом, мы всё равно будем жить в Лондоне. Вместе. Так что… пора. — Он будет работать в Министерстве? — спросила Гермиона. — Да, — Джинни кивнула. — Юристом. Его взяли в департамент международного магического сотрудничества. А меня — в «Харпии». Спортивным советником. — Это же здорово, — Гермиона сжала её руку. — Я рада за вас. — Спасибо, — Джинни помолчала. — А ты? Ты готова к Лондону? — Готова, — ответила Гермиона. — У меня есть квартира. Небольшая, в центре. Я нашла её на каникулах, перед отъездом. Рядом с Министерством. — Ты одна там будешь? — Одна, — Гермиона улыбнулась. — Но это ненадолго. Мне нужно побыть одной. Понять, кто я есть, когда меня никто не определяет. Джинни посмотрела на неё долгим, тёплым взглядом. — Ты справишься, — сказала она. — Ты всегда справлялась. — Я знаю, — ответила Гермиона. *** Вечером в Большом зале был устроен прощальный ужин для выпускников. Зачарованный потолок сегодня отражал не сумерки, а настоящую весеннюю ночь — глубокое синее небо, усыпанное звёздами, и луну, которая висела так низко, что, казалось, до неё можно дотянуться рукой. Свечи горели мягче обычного, и их свет, золотистый и тёплый, разливался по залу, делая лица сидящих моложе, красивее. За гриффиндорским столом собрались все свои. Гарри сидел рядом с Чжоу, и они о чём-то тихо говорили, улыбаясь. Рон, который за ужином успел съесть три порции, теперь сидел, откинувшись на спинку, и выглядел так, будто его вот-вот разорвёт. Лаванда сидела рядом, положив голову ему на плечо, и смотрела на него с той безграничной нежностью, которая у неё была только для него. Невилл и Ханна спорили о том, какой сорт роз лучше для сада, и их спор был таким мирным, таким обычным, что Гермиона улыбнулась. Джинни сидела рядом с ней, и когда в зал вошёл Блейз, она встала. Все за столом замерли. Блейз шёл к ним медленно, уверенно, и на его лице не было ни тени сомнения. Он подошёл к Джинни, взял её за руку, и они вместе сели за гриффиндорский стол. Рон смотрел на это с открытым ртом. Гарри — с лёгкой усмешкой. Лаванда — с восторгом. — Что… — начал Рон, но Джинни перебила его. — Мы вместе, — сказала она. — Давно. И я не хочу больше скрывать. Рон смотрел на неё, на Блейза, потом перевёл взгляд на Гермиону. Та чуть кивнула. — Ты знала? — спросил он. — Знала, — ответила Гермиона. — И молчала? — Это было не моё дело. Рон хотел что-то сказать, но Гарри положил руку ему на плечо. — Рон, — сказал он. — Всё в порядке. Рон посмотрел на Блейза. Тот смотрел спокойно, без вызова. — Если ты сделаешь ей больно, — начал Рон, но Блейз перебил. — Не сделаю, — сказал он. — Обещаю. Рон смотрел на него несколько секунд, потом кивнул. — Ладно, — сказал он. — Тогда… добро пожаловать. И все засмеялись. *** После ужина, когда десерты были съедены, а тосты произнесены, профессор Макгонагалл встала из-за стола. В зале стало тихо. Она была в своей парадной изумрудной мантии, и её лицо, обычно строгое, сегодня было мягче, теплее. — Сегодня, — начала она, — мы провожаем тех, кто был с нами семь лет. Вы пришли в Хогвартс детьми, а уходите взрослыми. Вы видели войну, вы видели потери, вы видели то, что не должны были видеть. Но вы выстояли. Вы стали сильнее. И я горжусь каждым из вас. Она помолчала, обводя взглядом зал. — Помните, что Хогвартс всегда будет вашим домом. Что бы ни случилось, какие бы дороги вы ни выбрали, двери этого замка всегда будут открыты для вас. Идите в мир, делайте его лучше. И не забывайте тех, кто был рядом с вами в самые трудные минуты. Она подняла бокал. — За вас, выпускники. За ваше будущее. — За будущее! — подхватил зал. Гермиона смотрела на пламя свечей, и на глазах у неё выступили слёзы. Она не плакала — она уже перестала плакать. Но эти слёзы были другими. Они были о том, что всё заканчивается. И о том, что всё начинается. --- После ужина, когда все разошлись по гостиным, Гермиона вышла в коридор. Там её ждала Пэнси. Они стояли у окна, и луна освещала их лица. Внизу, в саду, кто-то играл на флейте, и тихая, печальная мелодия поднималась к башням, смешиваясь с шорохом ветра. — Я знала, что ты придёшь, — сказала Пэнси. Она была в своём обычном чёрном платье, но волосы сегодня распущены, и это делало её лицо мягче, моложе. — Я хотела попрощаться, — ответила Гермиона. — По-настоящему. Они помолчали. В тишине было слышно, как где-то внизу хлопнула дверь, как зашуршали шаги по гравию. — Ты остаёшься в Лондоне? — спросила Гермиона. — Да, — Пэнси кивнула. — Работа в «Пророке». Буду писать о моде и светской жизни. Иронично, да? Пэнси Паркинсон, которая всю жизнь презирала светские сплетни, теперь будет их королевой. — Ты будешь в этом хороша, — сказала Гермиона. — Ты правда так думаешь? — Я знаю, — Гермиона улыбнулась. — Ты всегда была лучшей в том, что делала. Пэнси усмехнулась, но в её глазах не было насмешки. — А ты? — спросила она. — Ты готова к Министерству? К новой жизни? — Готова, — ответила Гермиона. — Я долго этого ждала. — И не боишься? — Боюсь, — честно сказала Гермиона. — Но это хороший страх. Тот, который заставляет двигаться вперёд. Пэнси смотрела на неё долгим, изучающим взглядом. — Ты изменилась, — сказала она. — За эти два месяца. — Я просто стала собой, — ответила Гермиона. — Той, кем была до него. — А он? — Пэнси спросила это тихо, почти шёпотом. — Ты думаешь о нём? Гермиона помолчала. Внизу музыка стихла, и стало совсем тихо. — Думаю, — сказала она. — Но уже не так больно. Раньше я просыпалась и первая мысль была о нём. А теперь… теперь я просыпаюсь и думаю о том, что мне нужно сделать сегодня. О квартире, о работе, о том, какой кофе купить для новой кофеварки. — Он писал нам, — сказала Пэнси. — Блейзу, Тео, мне. Не часто, но писал. Гермиона не ответила. — В каждом письме он спрашивает, как вы, — продолжила Пэнси. — Как Гарри, как Рон. Как Джинни. Как ты. — И что ты ему отвечаешь? — Что ты в порядке, — Пэнси усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Что ты сдаёшь экзамены, что ты купила квартиру в Лондоне, что у тебя всё хорошо. — Спасибо, — тихо сказала Гермиона. — Не за что, — Пэнси вздохнула. — Он никогда не спрашивает о тебе напрямую. Никогда не говорит твоего имени. Но я знаю. Я вижу, как он читает мои письма, где есть строчки о тебе. И как перечитывает их потом. Блейз говорит, что он хранит их в ящике стола. Все. Гермиона почувствовала, как внутри что-то ёкнуло, но она не позволила этому чувству разрастись. — Это ничего не меняет, — сказала она. — Он сделал выбор. — Он не делал выбор, — Пэнси повысила голос, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, который всегда был её защитой. — Ему не дали выбора. Ты думаешь, он хотел этой помолвки? Ты думаешь, он хотел уехать? Он продал себя, чтобы спасти отца. Чтобы сохранить то, что осталось от семьи. И каждый день платит за это. — Пэнси, — тихо сказала Гермиона. — Нет, ты послушай, — Пэнси схватила её за руку. — Ты думаешь, он счастлив там, во Франции, с Софи, которая смотрит на него как на выгодную партию? Ты думаешь, он забыл тебя? Он не забыл. Он не может забыть. Блейз видел его на Рождество — он приезжал в Лондон на один день, и они встретились. Он выглядел так, будто постарел на десять лет. И у него был этот шарф — твой шарф, Грейнджер. Он был у него в сумке. Он сказал, что не может его носить, но и выбросить не может. Гермиона смотрела на неё, и в груди у неё снова защемило. Та старая, знакомая боль, которую она так старательно гасила, поднималась откуда-то из глубины. — Зачем ты мне это говоришь? — спросила она, и голос её дрогнул. — Потому что ты должна знать, — Пэнси сжала её руку. — Потому что он заслуживает того, чтобы ты знала. И потому что я устала смотреть, как вы оба страдаете. Ты — здесь, делая вид, что тебе всё равно. Он — там, делая вид, что он счастлив. — Я не делаю вид, — Гермиона высвободила руку. — Я просто живу дальше. Это разные вещи. — Ты его простила? Гермиона посмотрела на неё. В глазах Пэнси не было осуждения, только вопрос. Тяжёлый, как камень. — Я не знаю, — честно ответила она. — Я не знаю, прощать ли мне его. Он не просил прощения. Он не написал. Не приехал. Он просто исчез. И я осталась здесь, одна, с газетой, в которой он смотрел на меня чужими глазами. — А если бы он приехал? — спросила Пэнси. — Если бы написал? Если бы сказал, что это не его выбор? — Тогда это был бы другой разговор, — Гермиона посмотрела в окно, на замок, который светился огнями внизу. — Но он не приехал. И не написал. И я научилась жить без него. Пэнси молчала. Потом сказала тихо: — Он боится. Боится, что если увидит тебя, то не сможет уехать снова. Боится, что разрушит всё, ради чего пошёл на это. Он думает, что так правильно. Что так будет лучше для тебя. — А для него? — спросила Гермиона. — А для него ничего не будет лучше, — Пэнси усмехнулась, и в этой усмешке была горечь. — Он это заслужил. Он сам так считает. Гермиона смотрела на неё, и в голове крутились сотни мыслей. Она хотела сказать, что это глупо. Что нельзя жертвовать собой, если это делает несчастными всех вокруг. Но она знала, что если бы была на его месте, она, возможно, поступила бы так же. Потому что она тоже умела жертвовать. Потому что она тоже думала, что так правильно. — Скажи ему, — начала она, но Пэнси перебила. — Я ничего ему не скажу, — сказала Пэнси. — Это должна сделать ты. Когда будешь готова. Гермиона хотела возразить, но в этот момент в конце коридора послышались шаги. Кто-то шёл к ним — может быть, Тео, может быть, Блейз. Пэнси посмотрела в ту сторону, потом снова на Гермиону. — Я буду в Лондоне, — сказала она. — Если захочешь поговорить. Если захочешь выпить кофе. Или если захочешь узнать, что с ним. Она развернулась и пошла к лестнице. На полпути она обернулась. — Ты сильная, Грейнджер, — сказала она. — Сильнее, чем я думала. Но иногда сильным тоже можно позволить себе быть слабыми. Запомни это. И она ушла, оставив Гермиону стоять у окна, в тишине, нарушаемой только далёкой музыкой и шумом ветра. --- В это же время, на другом конце Европы, в особняке на юге Франции, Драко Малфой стоял у окна и смотрел на море. Луна висела над водой, и её свет, серебристый и холодный, разливался по поверхности, делая море похожим на жидкое стекло. Где-то там, за горизонтом, была Англия. И она. На столе лежала газета — «Ежедневный пророк» с их последней фотосессией. Софи в белом платье, он в чёрном костюме. Они принимали гостей в Мэноре, который после ремонта стал почти неузнаваем. На второй странице — статья о том, что компания «Draconis Pharmaceuticals» осуществила первую поставку зелий во французские больницы. Успех. Признание. Всё, о чём он мечтал. Он смотрел на свои руки, на шарф, который висел на спинке стула. Неровный, с кривой серебряной звездой. Он не носил его. Не мог. Но и выбросить не мог. — Драко? — раздался голос Софи из гостиной. — Ты идёшь? Гости скоро приедут. Он не ответил. Он смотрел на шарф и думал о том, как она вязала его. Наверное, переделывала несколько раз. Петли неровные, звезда кривая. Она сказала: «Это не идеально». А он ответил: «Я заметил». И она улыбнулась. Он помнил эту улыбку. Он помнил всё. Он подошёл к столу, открыл ящик. Там лежало письмо — неотправленное, переписанное много раз. Он достал его, развернул. Строчки были ровными, но в них чувствовалась дрожь. «Гермиона, Я не знаю, как объяснить то, что случилось. Не знаю, поймёшь ли ты. Наверное, нет. Я сам не понимаю. Но я должен был это сделать. Для отца. Для матери. Для того, чтобы они могли жить спокойно. Я думал, что смогу. Думал, что если не буду смотреть на твои фотографии, не буду читать твои письма, не буду думать о тебе, то смогу забыть. Но я не могу. Я просыпаюсь и думаю о тебе. Я засыпаю и думаю о тебе. Я смотрю на Софи, и вижу тебя. Она чужая. Ты — своя. Ты всегда была своей. Я не прошу прощения. Я знаю, что не заслуживаю. Я просто хочу, чтобы ты знала: ты была не ошибкой. Ты была единственным правильным, что было в моей жизни. И я потерял тебя. Драко». Он смотрел на письмо, и в голове крутились те же мысли, что и всегда. Он должен был отправить его. Должен был сказать ей правду. Но он не мог. Потому что если он отправит это письмо, она ответит. А если она ответит, он не сможет остаться здесь. Он не сможет делать вид, что у него всё хорошо. Не сможет смотреть на Софи, которая была красивой, умной, образованной — и совершенно чужой. Она была из его мира. Из мира старых фамилий, родовых поместий, балов и помолвок. Она знала правила, знала, как нужно улыбаться, как нужно держать бокал, как нужно говорить с гостями. Но она не знала, как он смотрит на неё. Не знала, что каждую минуту, каждую секунду он думает о другой. Он сложил письмо, сунул обратно в ящик. Потом взял шарф, провёл пальцами по неровным петлям, по кривой серебряной звезде. Она сказала: «Это не идеально». А он ответил: «Я заметил». И она улыбнулась. Он помнил эту улыбку. Он помнил всё. — Драко! — голос Софи был ближе. — Они уже здесь. Он убрал шарф в ящик, закрыл его. Подошёл к зеркалу, поправил воротник. В отражении на него смотрел незнакомец — бледный, с пустыми глазами, в чёрном костюме, который сидел на нём как броня. Он не узнавал себя. Он не хотел узнавать. Он вышел в гостиную. Софи стояла у камина, поправляя причёску. На ней было длинное платье цвета слоновой кости, и бриллианты на шее сверкали в свете свечей. Она улыбнулась, когда увидела его. — Ты готов? — спросила она. — Готов, — ответил он. Она подошла, взяла его под руку. Её пальцы были холодными, и он не чувствовал их тепла. Он вообще ничего не чувствовал, когда она касалась его. — У тебя усталый вид, — сказала она. — Ты плохо спал? — Нормально, — ответил он. Она посмотрела на него внимательно, но ничего не сказала. Она никогда не спрашивала о том, что у него внутри. Может быть, потому что не хотела знать. Может быть, потому что знала, но боялась ответа. Они вышли в сад, где уже собрались гости. Светящиеся шары висели в воздухе, музыка играла, и все улыбались. Драко смотрел на эти лица, и все они казались ему чужими. Он вспомнил другой сад — Нору, где пахло пирогами и дымом, где Артур разбирал магловские приборы, а Молли угощала его пирогом, хотя он был Малфоем. Он вспомнил, как сидел за гриффиндорским столом, как Рон, краснея, жал ему руку. Как она улыбалась. Софи что-то говорила ему, он кивал, не слушая. Гости смеялись, он улыбался в ответ. Но мысли его были далеко. Они были в Хогвартсе, в башне Гриффиндора, где она, наверное, уже собрала вещи и готовится к отъезду. Он не знал, что она чувствует. Не знал, простила ли она. Не знал, помнит ли она. Он знал только одно: он помнит. И будет помнить всегда. Он поднял глаза к небу. Где-то там, за этим небом, была Англия. И она. И он надеялся, что у неё всё будет хорошо. Что она будет счастлива. Что она найдёт того, кто сможет быть с ней. Кто не предаст. Кто не уйдёт. Кто не будет смотреть на другую женщину и видеть её. Он надеялся. И это было единственное, что у него осталось. *** На платформе 9¾ Гермиона стояла у окна поезда и смотрела, как Хогвартс исчезает за поворотом. Рядом с ней были Джинни, Гарри, Рон. Все смеялись, говорили о будущем, о планах. Она слушала их и улыбалась. В кармане её пальто лежала маленькая коробочка. В ней были серьги. Она взяла их с собой, сама не зная зачем. Может быть, чтобы помнить. Может быть, чтобы когда-нибудь вернуть. Или чтобы когда-нибудь снова надеть. Она не знала. Она просто знала, что это часть её истории. Часть того, кем она была. И она не хотела забывать. Поезд набирал скорость. В окне мелькали поля, леса, маленькие станции. Где-то там, впереди, был Лондон. Её Лондон. Новая жизнь. И она была готова. Она закрыла глаза и улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему.