Седьмой год

Она шла по коридору, и каждый шаг давался ей так, будто она брела по дну океана, сквозь толщу воды, которая давила на плечи, на грудь, на лёгкие. Воздуха не хватало. Казалось, что стены замка, которые она знала наизусть с одиннадцати лет, сегодня сдвинулись, сузились, превратились в тесный, душный коридор, который ведёт в никуда. Лестницы двигались медленно, как во сне, и она поднималась по ним, не считая ступеней, не понимая, где находится. Портреты что-то говорили ей — она видела движение их губ, но не слышала ни звука. Голоса доносились откуда-то издалека, приглушённые, как сквозь вату, как будто весь мир находился за толстым слоем стекла, а она была по ту сторону. Она дошла до портрета Полной Дамы, и та, увидев её лицо, не стала спрашивать пароль. Просто открылась. Молча. Даже портрет, который всегда требовал кодовое слово, сегодня понял, что слова не нужны. Гермиона вошла в гостиную. Здесь было пусто. Все были в Большом зале — за завтраком, за сплетнями, за газетой, которая лежала сейчас у неё в сумке, прижатая к груди, как улика, как вещественное доказательство преступления, которого не должно было случиться. Гермиона прошла через гостиную, не глядя по сторонам. Она не заметила, как погас камин, не заметила, что чьи-то книги остались лежать на диване, не заметила, как часы на стене пробили половину десятого. Она поднялась по винтовой лестнице в спальню и закрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор. Тишина ударила в уши. Гулкая, плотная, тяжёлая, она заполнила комнату, как вода заполняет тонущий корабль. И в этой тишине Гермиона стояла посреди спальни, не зная, что делать дальше. Руки висели вдоль тела, пальцы всё ещё сжимали сумку, в которой лежала газета. Она не могла разжать их. Не могла заставить себя сделать шаг. Она смотрела на свою кровать. На покрывало, которое связала ей миссис Уизли — тёплое, мягкое, с неровными петлями, потому что Молли всегда вязала быстро, не глядя, и иногда ошибалась. На подушку, в которой ещё хранился запах её шампуня — ромашка и мёд. На тумбочку, где в ящике лежало письмо, которое она написала ему на каникулах и не отправила. Всё было как всегда. И ничего не было как всегда. Каждая вещь в этой комнате, каждый сантиметр пространства дышал той жизнью, которая была у неё до того, как газета упала на стол. И теперь эта жизнь стала прошлым. Навсегда. Она села на кровать. Медленно, как будто тело перестало её слушаться. Сначала согнулись колени, потом она опустилась на край матраса, потом спина выпрямилась сама собой — привычка, выработанная годами, держать осанку, даже когда внутри всё рушится. Она сидела, выпрямив спину, сложив руки на коленях, и уставилась в стену. Глаза были сухими. Она чувствовала, что слёзы должны прийти — они подступали к горлу, к глазам, жгли изнутри, но застревали где-то на полпути, и от этого в груди становилось ещё тяжелее. Она не плакала. Она не могла. Внутри было пусто. Не тихо — пусто. Как в доме, из которого вынесли всю мебель, и только голые стены смотрят на тебя, и эхо твоих шагов звучит слишком громко. Газета лежала на коленях. Тяжёлая, плотная, пахнущая типографской краской и чужими новостями. Она смотрела на неё, на первую страницу, на фотографию, которая занимала половину разворота. Драко в чёрном костюме. Девушка в белом платье. Её рука на его руке. И она смотрела на это, и мысли в голове крутились, как заевшая пластинка, возвращаясь к одному и тому же, к одному и тому же, к одному и тому же. Помолвлен. Он помолвлен. Слова не укладывались в голове. Они были чужими, неправильными, как заклинание, произнесённое с ошибкой. Помолвлен. Она перебирала это слово в уме, пытаясь понять его смысл, но смысл ускользал. Он не мог быть помолвлен. Он не мог. Они были вместе. Он сказал ей: «Ты мне дорога». Он сказал: «Я не отпущу». Он сказал: «Теперь ты моя». Эти слова звучали в её ушах до сих пор — его голос, низкий, хриплый, когда он шептал их в темноте Выручай-комнаты. И она верила. Каждому слову. Каждому вздоху. Каждому прикосновению. Она вспомнила, как он поправлял её шарф перед теплицей. Это было всего несколько недель назад. Солнце светило, снег таял, и его пальцы — длинные, бледные, с аккуратными ногтями — задержались на её шее дольше, чем требовалось. Она тогда подумала: «Он просто заботится». А он, может быть, прощался. Может быть, уже знал. Знал, что уезжает. Знал, что не вернётся. Знал, что это в последний раз. Она вспомнила, как он наклонился, чтобы поцеловать её. Короткий, быстрый поцелуй — ничего особенного. Она думала, что это просто прощание на две недели. А это было прощание навсегда. И она не знала. Не чувствовала. Не поняла. А он знал. Он чувствовал. И ничего не сказал. Она открыла газету. Руки дрожали, бумага шелестела, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Статья Риты Скитер занимала целый разворот. Гермиона читала её снова, вчитываясь в каждое слово, и каждое слово было как нож. Не острый — тупой, который не режет, а рвёт, оставляя рваные, неровные раны. «Драко Малфой экстерном сдал экзамены ЖАБА с высшими баллами, не дожидаясь окончания учебного года в Хогвартсе». Она вспомнила, как он готовился к экзаменам. Как они сидели в библиотеке, склонившись над книгами, и он спрашивал её о трансфигурации, о зельях, о защите. Он говорил, что хочет сдать хорошо, что хочет открыть своё дело. Он говорил об этом с таким огнём в глазах, что она верила — у него всё получится. «Открывает собственную компанию по производству зелий. Среди инвесторов — ближайшее окружение французского министра магии». Она вспомнила, как он рассказывал о своей мечте. О лаборатории в Лондоне. О зельях, которые будут помогать людям. Она слушала его и представляла, как они будут жить в одном городе, как она будет приходить к нему после работы, как они будут пить кофе по утрам и спорить о пустяках. Она построила в голове целую жизнь — с ним, рядом с ним, для него. А он построил свою жизнь без неё. «Софи Дюбуа, дочь Жан-Люка Дюбуа, министра магии Франции». Она смотрела на фотографию. Софи была красивой. Не той красотой, которая бросается в глаза, а той, которая чувствуется издалека — светлые волосы, правильные черты, голубые глаза, в которых нет ни капли тепла. Она улыбалась, и в её улыбке было всё — уверенность, спокойствие, знание своего места в мире. Она была из его мира. Из мира старых фамилий, родовых поместий, балов и помолвок, которые заключают не ради любви, а ради выгоды. Она стояла рядом с ним, как будто всегда там была. Как будто Гермионы никогда не существовало. Она провела пальцами по мочке уха. Серьги были на ней. Тонкие золотые веточки с бриллиантами. Она носила их каждый день, не снимая, даже когда спала. Они стали частью её, как шарф, который она связала ему, стал частью его. Или она так думала. «Софи умна, образованна, — цитировали Драко. — Она понимает важность семейных традиций и поддержки. В мире, где всё так нестабильно, важно иметь рядом человека, на которого можно положиться». Она перечитала эти слова. Только холод. Только расчёт. И от этого было ещё больнее. Потому что если бы он написал, что любит Софи, она бы поняла. Если бы он сказал, что встретил кого-то, кто ему ближе, она бы отпустила. Но эта пустота в его глазах, эта сухость в словах — они говорили о том, что он делает это не по любви. А значит, он жертвовал собой. Или — жертвовал ею. Она не знала, что хуже. Она закрыла газету. Положила её на колени и долго смотрела на обложку, на заголовок, который кричал о том, чего не могло быть. Глаза были сухими. Слёзы не шли. Внутри было пусто, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Она встала. Ноги подкашивались, но она заставила себя идти. Подошла к столу, открыла ящик. Там лежало письмо, которое она написала ему на каникулах. Она взяла его, развернула, прочитала. Свои собственные слова, написанные её собственным почерком, теперь казались чужими. «Дорогой Драко, В Норе всё по-старому. Молли печёт пироги, Артур разбирает очередной магловский прибор, мы с Джинни учим латынь по вечерам. Я скучаю по тебе. Надеюсь, во Франции всё хорошо. Напиши, когда сможешь. Гермиона». Короткое. Сдержанное. Она боялась написать больше, боялась показать, как сильно скучает, как сильно ждёт. Она думала, что если напишет о своих чувствах, то станет уязвимой. А теперь она сидела и смотрела на эти строчки, и они казались ей насмешкой. Она скучала. Она ждала. Она надеялась. А он в это время стоял на террасе в Ницце, рядом с другой женщиной, и его фотографировали для «Ежедневного пророка». Она взяла перо. Достала чистый лист пергамента. И начала писать. Пальцы дрожали, чернила ложились неровно, буквы прыгали, но она не останавливалась. Слова лились сами, без контроля, без фильтра, без страха. «Драко, Я прочитала газету. Я не знаю, что это значит. Я не знаю, правда ли это. Но если правда — почему ты не сказал мне? Почему не написал? Мы были вместе. Ты сказал, что я тебе дорога. Ты сказал, что не отпустишь. И я верила. Я верила, что у нас есть будущее. Что мы будем в Лондоне, ты — в своей лаборатории, я — в Министерстве. Что мы будем пить кофе по утрам и спорить о пустяках. Что ты будешь носить мой шарф, а я — твои серьги. Что мы будем вместе. А теперь я читаю, что ты помолвлен. Что ты сдал экзамены экстерном и уехал. Что ты открыл компанию, и в этом тебе помогла семья твоей невесты. И я не понимаю — это было ложью? Всё, что было между нами? Или ты просто не считал нужным сказать мне правду? Я не знаю, что чувствовать. Я не знаю, что думать. Я знаю только одно: я люблю тебя. Я люблю тебя, и мне больно. Мне очень больно. Гермиона». Она написала эти слова, и рука её дрожала так сильно, что последние буквы превратились в неразборчивые каракули. Она смотрела на последнюю строчку, на признание, которое не собиралась делать, но которое вырвалось само. «Я люблю тебя». Она никогда не говорила ему этого. Ни разу. Он тоже не говорил. Они оба молчали, и это молчание было их языком — жесты, взгляды, прикосновения, тишина, которая была громче любых слов. А теперь она писала это на бумаге, и слова казались слишком громкими, слишком открытыми, слишком уязвимыми. Она сжала перо, посмотрела на письмо. Потом — на газету, которая лежала рядом. На его лицо. На её руку на его руке. На бриллианты и сапфиры, которые сверкали на шее и в ушах Софи. И она поняла, что не отправит это письмо. Никогда. Она не отправит, потому что если он помолвлен, это письмо ничего не изменит. Он не бросит невесту, не откажется от бизнеса, не вернётся в Хогвартс из-за того, что она написала «я люблю тебя». Если он не помолвлен, а газета врёт, то он сам должен прийти и сказать ей правду. Он должен стоять перед ней, смотреть в глаза и говорить. А не получать письма, за которыми можно спрятаться. А если он выбрал другую — если он выбрал деньги, связи, свободу отца, место в мире, которое она никогда не сможет ему дать, — то её письмо будет только унижением. Она не будет унижаться. Она не будет просить. Она не будет умолять. Она не будет писать «я люблю тебя» тому, кто смотрит на неё с газетной страницы чужими, пустыми глазами. Она взяла письмо. Посмотрела на него. В последний раз. И разорвала. Бумага хрустнула, и звук этот был оглушительным в тишине. Она разорвала лист пополам, потом ещё, потом ещё, и клочки белого пергамента посыпались на пол, как снег. Медленно, тяжело, они падали на ковёр, и каждый был кусочком её сердца. Она смотрела на них, на свои слова, которые теперь лежали у ног, мёртвые, ненужные, уничтоженные. «Я люблю тебя» — разорвано. «Мне больно» — разорвано. «Почему ты не сказал?» — разорвано. И только тогда — когда письмо исчезло, когда не осталось ничего, кроме обрывков, — она почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Они текли молча. Без звука. Без рыданий. Она не издала ни звука — только слёзы текли по щекам, капали на руки, на газету, на разорванные клочки бумаги. Она сидела на кровати, смотрела на это и не понимала, что чувствует. Боль? Пустоту? Предательство? Или просто усталость — такую глубокую, что хотелось закрыть глаза и не открывать их больше. Она чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Что-то, что жило там три года. Что-то, что она растила, лелеяла, берегла. Что-то, что он убил одним своим молчанием. Она не знала, сколько просидела так. Минуту. Час. Вечность. Время потеряло смысл. За окном серело, потом посветлело, потом снова стало серым. Тучи ползли по небу, тяжелые, низкие, и казалось, что они никогда не рассеются. Она взяла с тумбочки серьги. Тонкие золотые веточки с бриллиантами. Они были тёплыми — она носила их так долго, что они нагрелись от её тела. Она сжала их в кулаке, почувствовала, как металл впивается в ладонь, как бриллианты оставляют крошечные вмятины на коже. Она должна была их снять. Должна была положить в шкатулку и забыть, как забывают всё, что напоминает о боли. Но она не могла. Она сидела, сжимая их в руке, и слёзы текли по щекам, и она не вытирала их. Они капали на серьги, на её пальцы, на газету, на разорванные клочки письма. Всё смешалось — чернила, слёзы, кровь из ладони, которую порезали бриллианты. И она смотрела на это и думала: «Вот она я. Вот что от меня осталось». За окном серело. Начинался новый день. День, в котором его не было. И не будет. Никогда. Она закрыла глаза и провалилась в темноту. Без снов, без мыслей, без боли. Просто — ничего. Как будто её не стало. Как будто она исчезла вместе с письмом, вместе с серьгами, вместе с той жизнью, которую построила в голове и которую он разрушил одной газетой. А где-то там, за окном, в Большом зале, всё ещё шумели голоса. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то обсуждал новости. Жизнь продолжалась. Но для Гермионы она остановилась. Навсегда. Или нет. Она не знала. Она ничего не знала. Только одно: он ушёл. И не сказал ей. Не написал. Не попрощался. Просто исчез, оставив её одну в этой комнате, с этой газетой, с этими серьгами, с этой болью, которая не проходила. Она открыла глаза, посмотрела на серьги в руке, на разорванное письмо на полу, на газету с его пустым, чужим лицом. И вдруг поняла, что не может здесь оставаться. Не может сидеть в этой комнате, где каждый уголок напоминает о нём. Не может смотреть на кровать, где они никогда не лежали вместе. Не может дышать этим воздухом, который стал чужим. Она встала. Подошла к окну. Открыла его. Холодный ветер ударил в лицо, принося запах снега и мокрой земли. Она сжала серьги в кулаке, замахнулась… и остановилась. Не смогла. Не смогла выбросить. Потому что они были единственным, что у неё осталось. Единственным доказательством того, что всё это было не сном. Она опустила руку, закрыла окно и вернулась на кровать. Легла, свернувшись калачиком, как Джинни, и уставилась в стену. Серьги она положила под подушку. Прямо под подушку, на которой спала. Чтобы чувствовать их тепло. Чтобы помнить. Начинался новый день. День, в котором его не было. И не будет. И она должна была научиться с этим жить. Но не сейчас. Не сегодня. Сегодня она просто лежала в темноте и слушала, как бьётся её сердце. Один удар. Второй. Третий. Она жива. А он — нет. Для неё — нет. И это было самое страшное.