Добротворск

Неделя прошла в иллюзии спокойствия. Илья стал ещё тише, чем обычно. Его движения замедлились, взгляд стал рассеянным, а на лице застыло выражение отстранённости, будто он наблюдал за всем со стороны. Он больше не падал со скамейки, не смеялся над мелочами, не спорил с Петей о музыке или тренировках. Его спокойствие пугало сильнее любых криков. Ночами он не кричал — он молчал, и это было хуже всего. Петя просыпался от того, что кровать рядом пуста, а в воздухе висит ледяной холод, от которого немеют пальцы. — Илья? — шептал он в темноту, и собственный голос казался чужим. Тишина. Только едва уловимый шорох, будто кто-то медленно проводит ногтем по обоям или царапает стекло. Однажды Петя нашёл Илью на кухне. Тот сидел на полу, сжавшись в комок, и сжимал в руках старую, потрёпанную тетрадь Алексея. Свет от уличного фонаря падал на страницы, выхватывая из темноты мелкий, нервный почерк, но между строк проступали странные рисунки: лица без глаз, спирали, повторяющийся символ — цветок с пятью лепестками, похожий на ромашку, но с острыми, хищными лепестками. — Что ты делаешь? — спросил Петя, чувствуя, как по спине бежит холодок. Илья не ответил. Он водил пальцем по странице, где было написано: *«Город не отпускает. Он внутри. Он — отражение»*. В углу страницы был аккуратно приклеен засушенный лепесток ромашки, потемневший от времени. С этого момента они начали изучать записи вместе. Каждую ночь они сидели под тусклой лампой на кухне, перелистывая страницы. В тетрадях Алексея были какие-то схемы, планы гостиницы, списки имён — и везде встречался этот проклятый цветок. На полях — лихорадочные заметки: «Он приходит, когда ты забываешь себя», «Страх — его пища», «Чтобы закрыть дверь, нужно отдать то, что дороже всего». В одной из тетрадей они нашли карту Добротворска с пометками. Алексей обвёл дуб на площади, гостиницу, каток и дом на окраине, где нашли тела. В центре карты был нарисован тот же цветок. Рядом стояла приписка: *«Центр силы. Здесь всё началось»*. — Он хочет, чтобы мы вернулись, — прошептал Илья. Его голос дрожал и срывался. — Он не отпустит нас, пока мы не закроем дверь с той стороны. Они решили забрать записи с собой. Сложили все тетради, рисунки, засушенные цветы в старый рюкзак. Илья настоял взять и старую кофту Алексея, которую нашли в шкафу — она пахла сыростью и чем-то сладковатым, как гниющие цветы или разложение. На восьмой день после прогона Илья снова исчез. Петя проснулся от пронизывающего холода. Комната была пуста. Дверь на балкон приоткрыта, занавеска колыхалась на ветру. На подоконнике лежал свежий цветок ромашки. Лепестки были влажными, будто его только что сорвали и принесли сюда из сада. Петя вскочил, сердце колотилось где-то в горле. Он выбежал на улицу. Рассвет только занимался, двор тонул в сером тумане. Он увидел Илью у детской площадки — тот стоял босиком на мокром асфальте, сжимая в руках кофту Алексея так сильно, что костяшки пальцев побелели. Его плечи вздрагивали в беззвучных рыданиях. — Илья! Илья обернулся. Его лицо было белым как мел, глаза — чёрные провалы без зрачков. — Он был здесь, — прошептал он. Голос был хриплым, сорванным. — Сказал, что мы не вышли. Что город — это мы. Что он всегда был с нами. Петя обнял его. Илья был ледяным на ощупь. Под ногами темнели пятна крови — он изрезал ступни о стекло или камни во дворе, но не чувствовал боли. Дома Петя промыл раны. Илья смотрел в стену и повторял монотонно: — Я не помню, как кататься... Я забыл... Я не настоящий... Я часть города... Петя заставлял его вспоминать: кофе с молоком и корицей из кофейни у метро; панический страх высоты; запах новых коньков; их первую победу; то, как Илья смеялся над глупыми шутками Пети. Илья плакал и кивал, но в глазах оставалась пустота, словно там поселился кто-то другой. Ночью Паша пришёл снова. Он стоял у кровати, не улыбался. Его взгляд был тяжёлым, голодным и древним. — Вы не спите спокойно, — сказал он тихо, но его голос звучал прямо в голове у Пети. — Вы не живёте спокойно. Я буду приходить каждую ночь... каждую минуту... пока вы не сдадитесь. — Мы не сдадимся! — крикнул Петя, вставая с кровати и закрывая собой Илью. Паша усмехнулся одними губами: — Он уже почти сдался... Он забыл себя... Скоро он забудет дышать... А ты будешь смотреть и сходить с ума вместе с ним... — Зачем тебе это? — спросил Илья из-за спины Пети дрожащим голосом. Паша перевёл на него взгляд: — Вы открыли дверь... Вы выпустили меня... Вы — моя связь с этим миром... Если вы исчезнете — я исчезну... Я не хочу исчезать... Я хочу быть... Паша шагнул назад и растворился в темноте комнаты, оставив после себя запах сырой земли и увядших цветов. Утром они собрали рюкзак: тетради Алексея с его безумными заметками, кофту с запахом тлена, засушенные цветы-лепестки из дневников и карту города с пометками. — Мы вернёмся в Добротворск, — сказал Петя твёрдо. — Закроем портал с той стороны. Навсегда. Илья кивнул. В его глазах был животный страх — и тень надежды. Они вышли из квартиры. На коврике у двери лежал свежий лепесток ромашки. Он был влажным и упругим. Петя не стал его поднимать или выбрасывать. Он перешагнул через него и закрыл дверь. Он знал: город уже внутри них. И теперь им придётся вернуться туда, где всё началось — чтобы закончить это раз и навсегда. Даже если придётся остаться там навсегда. Даже если придётся отдать себя городу. Потому что Илья должен быть свободен. А лепесток на коврике медленно расправился сам по себе, впитывая влагу из воздуха и невидимый страх из квартиры, и стал свежим и живым, как только что сорванный в саду под луной цветок. Обратная дорога была похожа на пробуждение после тяжёлой операции. Мир вокруг казался нереально ярким и резким, как будто кто-то выкрутил контрастность на максимум. Поля за окном машины, проносились мимо, но Петя и Илья не видели их. Их внимание поглощала внутренняя битва. Поездка в Добротворск казалася бесконечной. Дорога тянулась, как нить, ведущая обратно в ад. За окнами проносились перелески, полустанки, но Петя и Илья не замечали ничего вокруг. В салоне висела тяжелейшая, вязкая тишина, нарушаемая лишь звуком колёс, котрые ехали по камням, и шёпотом ветра в прикрытом окне. — Он здесь? — тихо спросил Петя, когда Илья в очередной раз вздрогнул и оглянулся на окно. — Он всегда здесь, — выдохнул Илья. — Он смотрит из темноты. Он ждёт, когда мы ослабим хватку. Петя накрыл его руку своей. Ладонь Ильи была ледяной. — Мы справимся. Мы найдём способ. — А если нет? — Илья поднял на него глаза, и в них плескался первобытный ужас. — Что, если записи Алексея - это просто бред умирающего? Что, если там нет никакого способа? Что, если он просто хочет, чтобы мы вернулись, чтобы поиграть с нами ещё немного? — Тогда мы будем сражаться без правил, — отрезал Петя. — Мы сожжём этот город дотла, если придётся. Илья слабо улыбнулся - уголком губ. Это была тень его прежней улыбки, но и она согревала. *** Добротворск встретил их привычно - густым туманом, который стелился по земле, обволакивая ноги, скрывая очертания зданий. Воздух был пропитан запахом гнили и влажной древесины. Город встретил их не как гостей, а как блудных сыновей, вернувшихся домой. Выйдя из машины,они пошли пешком по пустынным улицам, которые помнили слишком хорошо. Каждый дом казался знакомым до боли, но в то же время чужим и враждебным. Окна домов были тёмными, слепыми. Казалось, из-за занавесок за ними наблюдают невидимые глаза. Они остановились у гостиницы. Здание выглядело ещё более ветхим и мрачным, чем в их памяти. Краска облупилась ещё сильнее, крыльцо покосилось. Оно ждало их, как паук ждёт жертву в паутине. — С чего начнём? — спросил Илья, крепче сжимая лямку рюкзака. Петя достал карту Алексея. — С центра силы. С дуба на площади. *** На площади дуб стоял на своём месте - огромный, древний,с чёрной, потрескавшейся корой. Ветви неподвижны, листья мертвы. Ветер не шевелил дерево. Оно казалось мёртвым, но живым одновременно. Петя подошёл к стволу и провёл рукой по коре. Под пальцами он почувствовал шероховатость и что-то ещё... углубления. Имена. «Алексей» «Борис Иванович.» «Павел» И ниже, свежим ножом вырезанные буквы: «Пётр» «Илья» Илья отшатнулся от дерева так резко, будто его ударило током. — Он знал... Он знал, что мы вернёмся... Он ждал нас здесь. Петя достал тетрадь Алексея и лихорадочно перелистывал страницы. — Здесь должно быть что-то... Ритуал... Заклинание... Что угодно! Вдруг Илья замер. Его взгляд был прикован к чему-то за спиной Пети. — Петя... — прошептал он севшим голосом. Петя обернулся. Паша стоял у фонтана в центре площади. Он не появился из ниоткуда - он просто был там, словно всегда стоял на этом месте. В руке он держал белую ромашку и медленно обрывал лепестки один за другим. — Вы быстро вернулись, — сказал он, не глядя на них. Его голос был спокоен и мелодичен. — Я даже не успел соскучиться. — Чего ты хочешь?! — крикнул Петя, заслоняя собой Илью. Паша наконец посмотрел на них. Его улыбка была широкой и пустой. — Я хочу завершить начатое. Вы открыли дверь. Вы впустили меня в мир живых. Теперь я хочу остаться здесь навсегда. А для этого мне нужны вы. — Мы не останемся здесь! — голос Ильи сорвался на визг. Паша перевёл взгляд на него и улыбнулся ещё шире. — Ты уже остался, Илья. Посмотри на себя. Ты забыл музыку льда. Ты забыл вкус победы. Ты помнишь только страх. Ты уже часть меня. Часть города. Илья схватился за голову и упал на колени. — Нет... Нет... Это неправда... Петя рванулся к другу, оттолкнув Пашу с нечеловеческой силой. Он обнял Илью, прижал к себе, чувствуя, как того бьёт крупная дрожь. — Смотри на меня! Смотри только на меня! Ты Илья Малинин! Ты катаешься лучше всех! Ты помнишь наш прокат? Помнишь музыку? Помнишь аплодисменты?! Илья хватал ртом воздух, его глаза были безумны. — Я помню... я помню боль... я помню его улыбку... Петя понял: они проигрывают. Прямо здесь, на этой площади, Паша высасывал из Ильи жизнь и разум. Страх был его оружием, и Илья был беззащитен перед ним.