L'amour

      О, его знали все! Каждая девица на улицах города могла ответить, какой юноша в городе был самым красивым. Каждый посетитель шумных таверн мог назвать его имя, если вы спросите, кто больше всех пьет. Каждый, кто хоть раз проходил по шумным улицам, сказал бы, что за юноша так восхитительно играет на гитаре и поёт звучным голосом. А если спросить у разбойников и цыган? Кто лучше всех орудует ножом? Кто самый хитрый и ловкий в таборе? У кого самый быстрый конь? Эй, скажите-ка мне, какое имя произнесёт каждый человек, который хоть раз видел этого красавца?       Конечно, это Мэй Ханьсюэ!       На улицах, в тавернах, в горах, в море — где угодно этот сорванец был первый. С белокурыми кудрями и загорелой кожей он играл на гитаре на улице, покачиваясь, и пел таким звонким голосом! Он танцевал с цыганами и всегда носил в волосах розу, которую мог бы подарить проходящей мимо красавице или красавцу. Сколько людей падали к его ногам, бросались в его объятия в танце и были оставлены им, как мотыльки. Мэй Ханьсюэ звенел кастаньетами и посвистывал, если видел кого-то чарующего. В таверне под выпивкой он мог вскочить на стол и потянуть к себе краснеющую барышню, заставляя танцевать с ним под аккомпанемент довольных криков цыган.       А как он был хитёр! Как легко он обводил вокруг пальца надутых индюков в мундирах и как ловко устраивал своим гордым товарищам возможности для нападения. Как горели его большие глаза, когда он на ходу, игриво наклоняясь, перерезал медленному солдату глотку! Мэй Ханьсюэ, этот сорванец! Свобода его народа была в его крови, даже если он был совсем не похож на своих соплеменников.       Как жалко! Как жалко, что всё это уже в прошлом! Где теперь красавец с пылающим взором? Где этот пылкий любовник?       Не зря цыгане издавна говорили, как опасны бывают суровые сердца людей, выросших в душных городах. Сколько из них приходили в табор убийцами и ворами, не знающими закона, но желающими для себя законных прав? Кем они были, эти люди, рождённые не для свободы и не знающие, отчего сердце цыгана никогда не будет постоянным? Зачем они, несчастные, входят в это безумное племя, лишают себя имени и отдаются в пыл бешеной страсти, которая сжигает их слабые сердца? Почему они уносят за собой лучших из нас? Ах, красавец Мэй Ханьсюэ… почему ты был так неосмотрителен!       Как сейчас помню, это был жаркий день и Ханьсюэ играл на бубене в компании молодых цыганок, которые пели и танцевали, заигрывая с подходящими к ним офицерами и простыми зеваками. Этот мальчишка всегда был так беспорядочен! Когда ему казалось, что красота женских ножек в кружевных чулках теряет свою прелесть, он вдруг начинал отбивать у самых опытных сердеедок их кавалеров. Он был свободен настолько, насколько может быть свободен человек. А может быть, даже птицы завидовали свободе Мэй Ханьсюэ. Это был тот день, когда он поспорил с одной из своих сестричек, что самый красивый юноша из их посетителей сегодня уйдет с его цветком у груди. Он в своей экзотической красоте был таким вызывающим, что не было сомнений, что никто не устроит перед этими чарами. Подумать только! Наверное, Мэй Ханьсюэ был единственным цыганом, который правда умел колдовать.       Здесь тогда был караул. Конечно, потому слушателей было много. Девица с тонким голосом завела песню про любовь на чарующем все сердца французском языке. Его, хоть и понимали не все её подруги, но хорошо знали офицеры и Мэй Ханьсюэ. Казалось, не было ничего на всем белом свете, чего он не знал бы. Жалко только, что тогда не было в его руках гитары. Но ему хватало и бубна, чтобы рождать звуки, которые делали эту песню вдохновенной, наполненной любовью. Кто мог любить сильнее цыганки, поющей эту песенку? Только Мэй Ханьсюэ, чьё сердце горело каждую секунду его короткой жизни.       Он тогда сидел хмурый, вдали от весёлых офицеров, которых забавляла эта картина. Этот человек, сердце которого до этого дня не знало любовной страсти. Говорили, он тогда стремился к повышению по службе, чтобы обрадовать маменьку и папеньку, как послушный мальчик. Смех! Канарейка в клетке. Он был хмур и всегда нес пост со всей серьёзностью, отчего совсем не нравился цыганскому племени. А как он был горд! Как был горд этот юнонец, который рос в абсолютной уверенности в своём совершенстве. Знайте же: этот юнец был настоящим доном. Его фамилия да прилежание принесли бы ему гордость цивилизованного человека. К тому же, он верил в Бога, подумайте только! Когда подумаешь о том, как один только горячий взгляд Мэй Ханьсюэ разрушил его жизнь, каждая из нас начинает жалеть его ничуть не меньше.       Особенно, вспоминая его красоту. Этот юноша был самым красивым офицером! Конечно, не могло его строгое изящество сравниться с прелестью Мэй Ханьсюэ. Но у него были прямые густые волосы цвета вороного крыла и брови вразлет, как у красивой девицы. Как жаль, что всё это не делало его таким привлекательным: его глаза были темны, а весь холодный и гордый вид пугал девушек. Наверное, только Мэй Ханьсюэ мог бы почувствовать любовь к такому красавцу!       Этот заносчивый грубиян никогда не одарял цыганок вниманием, несмотря на то, что многие хорошенькие девочки хотели провести с ним ночь… а то и больше. Но никогда не вечность, конечно. Когда цыганка была постоянна? Но почему тогда он так внимательно смотрел со своего одинокого места? Ах, любовь зла! Юноша смотрел, как танцует Мэй Ханьсюэ.       Да, Сюэ Мэн. Так его звали, этого гордеца. Он смотрел, как цыган выплясывал под ритм собственного бубна. Мэй Ханьсюэ, всегда чувствующий, что кто-то попался в его сети, и в этот раз заметил внимательный взгляд. Он приближался к юноше, который не подозревал, что сама смерть танцует перед ним. Сюэ Мэн, наверное, вовсе не понимал, что цыган приближается к нему. Он всегда был так задумчив, когда смотрел на своего дикого красавца, будто пытался запечатлеть его образ в самом своём сердце.       Кажется, они и чём-то заговорили. Нет, конечно, Сюэ Мэн не отвечал ему, он относился к цыганам с подозрением. А Мэй Ханьсюэ наверняка заигрывал, говорил ему что-то и про его гордое одиночество, и про высокомерный прямой взгляд. Очень он был предсказуемым в своём кокетстве, этот Мэй Ханьсюэ. А потом запел, вторя своей более голосистой подруге. Не подумайте! Он пел очень красиво, для юнца, который во всём на свете был хорош. Но при жизни кто ценит чужие таланты? Цыганка тогда отчитала его за то, что он влез в её песню. Хотя, наверное, ревновала она.       Как он пел? Дайте-ка вспомнить.       — Любовь дитя, дитя свободы, законов всех она сильней, — здесь он наверняка взмахнул бубном и ударил им по бедру. У него были красивые бедра, как у девушки, — Меня не любишь, но люблю я. Так берегись любви моей! — Мэй Ханьсюэ вился вокруг него, не краснея, а Сюэ Мэн сидел с видом человека, сраженного его красотой. Никто не мог устоять перед красавцем Ханьсюэ, никто…       И тогда он решил сразить свою жертву, не оставить Сюэ Мэну ни единого шанса на отступление — Ханьсюэ извлёк из своих волос алый цветок, который всегда был его покорным спутником, и бросил юноше. Кажется, это была роза. Она попала аккурат в грудь Сюэ Мэна, сразила его, как пуля, и упала на землю. А Мэй Ханьсюэ убежал со смехом с другими цыганками. Ах, если бы знал он, какую судьбу избрал себе этим цветком.       Сюэ Мэн тогда розу поднял. Точно поднял, говорят, у него нашли эту розу среди вещей, когда повели на казнь. Она, сухая, была только жалким отражением их прежней любви. Цветение розы, что любовь цыгана — мимолётное. Она вянет быстро, даже в изобилии.       Предсказанием были те слова из песни Мэй Ханьсюэ — надо было бояться его любви. Или ему бояться любви Сюэ Мэна, кто разберёт ведения сердца. Откуда знать нам, кто из них оказался более жестоким? Жалко их, как жалко. Чем горячее кровь у любовников, тем более развязка. На слово они отвечают кинжалом.       Не знаю уж, что у них случилось. Когда увидел Сюэ Мэн своего беса в следующий раз, да как Мэй Ханьсюэ завершил свою партию. Да ясно только: что ходили они на улицу, куда водили цыгане своих любовников. И заплатил Ханьсюэ своднице настоящим золотом, чего раньше не делал. И слышали люди, как пел он для Сюэ Мэна, на гитаре играя. И танцевал, конечно, как мог этот игривый юнец не танцевать. Как красив становился Мэй Ханьсюэ, когда влюблялся! По нему всегда было видно: он сиял, мечтая об объятиях избранника своего сердца. И все знали, что никто не любит жарче и не целует больше, чем Мэй Ханьсюэ.       Откуда у бледного офицера были силы сражаться с его чарами? Сюэ Мэн сдался без боя, отдаваясь в полное распоряжение своего демона. Тогда и помыслить никто не мог, что в этом человеке столько несгибаемой силы воли и напора, который вовсе был не под стать стрекозе Мэй Ханьсюэ. Безнадёжно!       Они были везде — они жили друг другом. Поверите ли? Юноша из благородной семьи, знатной фамилии и с доходом в золотых и цыган, мальчишка своего племени. Но недолго Сюэ Мэн оставался при своём. Они сбежали из города с табором. Оказалось, что давление маменьки и папеньки Сюэ Мэна извело. Любовь? Конечно любовь была важнее всего, да только юнец хотел свободы. Влюбленный в сладкие речи Мэй Ханьсюэ ещё больше, чем в действительность, он был согласен на всё. Тогда и мыслей ни у кого не было о его натуре…       Как беспечны цыгане! Они, воры, разбойники и убийцы, на самом деле не знают настоящей человеческой подлости и злобы. Как дети, они проживают свой век, отдаваясь блаженным страстям, но не портят своей души. Мэй Ханьсюэ, вот, обвиняли во многом, но этот юнец никогда не знал ничего, кроме любви. И отдавался ей с безумием, за что и был наказан…       А Сюэ Мэн? Сюэ Мэн сбежал с ними. Признал себя частью табора. Знаю, что тогда они на все дела ходили вместе. Много народу они положили, если кто-то решал остановить грабёж на большой дороге: Сюэ Мэн оказался ловким в пример его демона. Они стоили друг друга. Лучшие кони, острые кинжалы, меткий прицел. Казалось, Сюэ Мэн всю жизнь провёл в таборе и учился всему вместе с Мэй Ханьсюэ. Замерло бы время, позволяя им жить в этом блаженстве!       Помнится, горячими ночами, когда кто засиживался у костра, то обязательно слышал их жаркий шёпот в палатке. Ханьсюэ рассказывал Сюэ Мэну всякие глупости, это уж точно. Но подслушать не пытались: кому нужна чужая страсть? А стоны любви могли сорваться с их губ в любой момент тихого разговора. Мэй Ханьсюэ никогда не был стыдливым: он мог даже кричать, подгоняя интерес соплеменников, которые желали бы попытать счастья. Наверное, в этом и была беда: даже наедине с любимым, Мэй Ханьсюэ заигрывал со всем миром. Что могло бы остановить его!       Но как бы ветренно не было сердце этого красавца, да всё же Сюэ Мэн больше всех ему полюбился. Ясно оно: два года они прожили без острот. Ссорились, ясно, да не пытались друг друга задушить, как оно случается у особенно страстных любовников. Бывало и такое, не удивляйтесь. Чем сильнее человек любит, тем острее и ссорится со своей душой. В том и сами убедитесь. А что говорить про Мэй Ханьсюэ? Любить демона непросто было, то ясно каждому. И с каждым днём убеждался Сюэ Мэн в своих тревогах.       Когда отчитывал свою судьбу за глупые разговоры с цыганками ни о чём, но с явными намёками и игривыми улыбками. Когда видел, как на Мэй Ханьсюэ смотрел какой-то особенно смелый цыган из тех, кто всё же подслушивал их ночью. Или когда видел, как тот, кого он полагал своей собственностью, подмигивает кому-то. Мягкость характера Мэй Ханьсюэ, казалось, позволяла этим случаям проходить незамеченными. Умел он разуверять своего ревнивого избранника, ослаблять его бдительность. Но Сюэ Мэн имел суровый характер, внимательность самого беса. Притворялся он, будто верит Мэй Ханьсюэ, а сам следил внимательнее.       Тогда-то и обнажилась его натура хищника. Выросший в привычке владеть, высокомерный и гордый, как он мог принять цыганские обычаи? Он, желая свободу для себя, не понимал, что у цыган нет привычки любить вечно, он не был готов принять такую свободу. Тогда мы все поняли, что он полагает себя лучше каждого человека из табора. И ясно стало, что в гордом человеке никогда не родится понимание свободной любви. Может быть, знал бы он суть цыганского характера, родился бы он среди нас, то не стал бы следить за Мэй Ханьсюэ. Наоборот, изменил бы сам, подогревая интерес своего дьявола. Тот разгорелся бы ещё больше, когда почувствовал бы, что его избранник интересен другим. Да и жили бы спокойно.       Но Сюэ Мэн был другим…       Он не мог принять другого, не мог признать, что Ханьсюэ свободен даже в любви.       Говорят, такие дни сразу видно: мол, гроза была или дождь, и всё дышало катастрофой. А этот день был самый обыкновенный. Даже скучный. Жарко было да и только. Но в этой части света всегда жарко… а что Мэй Ханьсюэ? Ему всё ничего…       Собрались тогда цыганы вечером у костра, в он и давай танцевать с другим. Знал ведь, что Сюэ Мэн и видит, и смотрит. И чувствовал, что тот злится, а всё же танцевал. Бывают такие души, которые способны любить одного и всех в мгновение жизни. Поверите, если скажу, что он так с ним флиртовал? С Сюэ Мэном. Не поверите, знаю, а всё же он это и делал. Отдаваясь другому, он хотел внимания от своего горячного любовника. И, конечно, в то же время явно наслаждался чужим вниманием. Казалось, Мэй Ханьсюэ сам был частью огня, которым горели его глаза и наряд с длинными лентами. Он, мотылёк, сгорел от жара любви. Всегда был таким…       Сюэ Мэн тогда ушёл, отчего Мэй Ханьсюэ явно разозлился. Мы все это видели: он оттолкнул своего временного любовника, хмурился и даже прикрикнул на мальчишку, который в этот вечер разливал вино по чашкам. Игра не удалась, а что может больше разозлить такого чувствительного человека, как Мэй Ханьсюэ? Этот наглый парень разошёлся, когда понял, что на него не смотрят. Выпил он, сами понимаете. Он всегда много пил. Бог ведает, где он этой ночью спал. Цыган, тот, с которым он плясал, оказался настойчивым. Почувствовал он, как трещина в отношениях Мэй Ханьсюэ и его любимчика, превращается в бездну. Воспользовался, конечно. Да и Ханьсюэ, сущий бес, не мог быть против. Сам пошёл, с него станется.       Да только ошиблись любовники. Сюэ Мэн всё видел. Везде смотрели соколиные глаза, горящие местью. Обладание было для него частью личной гордости. Он был таким: бездумным, горящим, озлобленным на мир, который не давал ему счастья обладания. Он ненавидел тот мир, который породил Мэй Ханьсюэ свободным. Подумайте только? Влюблялся в свободного, с в отношениях требовал послушания. Такие они: гордые мужчины.       И последовал он за ними тогда. Сейчас-то мы это ясно понимаем. А куда нам, пьяным, тогда видеть было. Не знали, что последнюю ночь танцует перед нами Мэй Ханьсюэ. А как трещал костёр, как пела гитара! Ничего не предвещало беды, можете не сомневаться.       Так вот, пошёл он за ними, высматривая измену. Желал он убедиться, что Мэй Ханьсюэ действительно предаст его этой ночью. Так для гордеца было: предательство. Он хранил у себя красивый кинжал, который и был подарком от Ханьсюэ. Тогда, верится, пошутил ветреный юноша, что дарить оружие плохой знак, но ничто не разорвёт их связь, а коль так случится, так этим кинжалом и убить можно того, кто их любовь разрушит. Мог он, конечно, и не так сказать, но вы уж мне поверьте. Так и сиял этот кинжал за широким поясом, готовый убить предателя. Ведь кто виноват, как не он.       Он убил двоих той ночью.       Точно знаю, Ханьсюэ даже не вскрикнул, когда его недальновидный любовник, повалился к его ногам, кашляя кровью. Лишь отступил, взметая взгляд голубых глаз на Сюэ Мэна, который вытирал кинжал о штаны, как будто не желал смешивать кровь врага с кровью Мэй Ханьсюэ. Он наступил на спину врага и его кости захрустели под давлением. Сюэ Мэн не был сильным, скорее ловким. Он тихо подобрался, быстро вознил кинжал в горло врага, не давая ему даже шанса сообщить окружающим о надвигающейся буре. Мэй Ханьсюэ за это его, может, и полюбил. Удивительное хладнокровие сочеталось в нём с восхитительными навыками. Весь он был такой.       Ханьсюэ, этот бес, рассмеялся, смотря, как его гордый возлюбленный уничтожает противника. Его последний смех слышал подходящий мимо мальчишка. Тот самый, которого Ханьсюэ так жестоко отчитал несколько часов назад. А потом тот вдруг замолк. Верится, протянул руки, надеясь увлечь Сюэ Мэна в горячие объятия. Что может делать любовь сильнее, чем смерть? Конечно страсть горела в Мэй Ханьсюэ перед трупом недавнего любовника. Ревность всегда нравилась ему. А уж ревность, доведённая до убийства… кому не будет приятно? Не были они трусами, оттого и любили безумство. Оба. Да только оттолкнул Сюэ Мэн руки своего страстного возлюбленного.       — Ты уйдешь со мной. Сбежим, будем жить иначе, — низкий голос Сюэ Мэна дрожал в ночной тишине, но звучал твёрдо и угрожающе. Острый у него был язык, да и весь он был натянутый, как струна. Не терпел возражений.       Но лучше мог подействовать кинжал, тот самый, который был ещё теплым от крови врага. Кинжал, приставленный к горлу Мэй Ханьсюэ. Так Сюэ Мэн уговаривал: знал, сколько такой же гордости в его свободолюбивом партнёре. Он нуждался в полной власти над ним. И, глупый, полагал, что страх смерти может быть сильнее, чем свобода любить.       — Я не хочу жить иначе, — гордость Мэй Ханьсюэ была непоколебима даже холодной сталью. Он вскинул белокурую голову, смотря на возлюбленного сверху вниз. Он был выше Сюэ Мэна, несмотря на то, что всегда гибко подстраивался под его горделивое высокомерие. Теперь он не собирался сдаваться, чувствуя опасность согласие и отказа. Возмутительный человек: он действительно не собирался сдаваться так, даже осознавая свою слабость.       — Не хочешь? Ты совсем жить не хочешь! — Сюэ Мэн был вспыльчивым, загорался, словно сухая сторона. Наглая улыбка Мэй Ханьсюэ наверняка разозлила его ещё сильнее, даже если он пытался контролировать себя. Обостряя ситуацию, он приблизился. Сам весь острый, как кинжал.       — Никогда я не любил никого, как тебя люблю, Сюэ Мэн. Да только я ещё свободу люблю, — усмехнулся Мэй Ханьсюэ в лицо своему убийце и любовнику, да добавил ещё, — Свободу-то я люблю больше, чем тебя. А без тебя мне не жить, как не жить и тебе без меня. Но без свободы… — Ханьсюэ наклоняться к нему стал, как будто желая напороться горлом на лезвие кинжала. Даже умереть он хотел сам, свободно! Да только успел Сюэ Мэн одернуть руку, словно обжёгся.       — Гордый, значит? — вскинулся Сюэ Мэн, да так, что зубы заскрипели от ярости. Добавил он что-то, точно добавил! Да кто его через века-то узнает. Не хотел ведь он убивать Мэй Ханьсюэ, не хотел. Забрать его мечтал и спрятать в лесах или полях. А, может, и в городе. Только чтобы они навсегда друг для друга остались. Он не хотел свободы ни себе, ни ему. Любви хотел…       Но вонзил кинжал под самое сердце своей безумной страсти.       То самое горячее сердце с кипящей кровью замерло. Умел выбрать Сюэ Мэн угол, чтобы жертва не вдохнула в последний раз свободный ночной воздух. Не почувствовал Ханьсюэ ничего, оно и верно. Только испугаться, наверное, успел.Кто их, мёртвых знает…       Хрип остался от свободы Мэй Ханьсюэ. Да в глазах его смерть оставила последний отпечаток сожаления. Замерли они стеклом холодным и больше никогда его горячая улыбка не трогала губы, на которых столько поцелуев замерло.       А Сюэ Мэн? Кто знает… не видели его с тех пор. Я думаю, убил он себя. Прав был Мэй Ханьсюэ: не могли они друг без друга жить.