Отпусти

      Пристанище. Чон Хосок не просил большего. Обстоятельства сложились не в его пользу, он выкручивался как мог, разделял проблемы на задачи, выкарабкиваясь из ямы неудач малыми шагами. Так что непрезентабельный вид общежития, в котором ему дали комнату, Хосока не отталкивал. Место, где он бросит якорь, укроется от ветра, переждёт бурю — временно. Точка на карте, куда будет возвращаться, пока не разгребёт достаточную часть проблем, чтобы двигаться дальше, обратно на вершину.       Комната досталась угловая и на последнем этаже. Остальная часть этажа стояла перекрытой, и Хосок прослушал торопливые объяснения, почему оно всё так. Что-то про пожар, про кражу, про насилие, из-за чего два этажа пришли в негодность, — кажется; Хосок не поручился бы, ему не было интересно. Он смотрел на дверь, ведущую к временному покою, и важнее было разобраться, где тут туалет и душ.       Как только он остался один, толкнул дверь в отведённую ему комнату. Ничего особенного: тесная, серая; кровать, стол и шкаф для всего. Окно заколочено снаружи, и его просили не трогать. Свет включался. Потолок без разводов, что означало шикарное — крыша не протекала! С учётом скромной оплаты, больше похожей на взятку, с пристанищем Хосоку повезло. А общаться с кем-то из соседей с других этажей он и не собирался. В его интересах сохранить пребывание тут в тайне как можно дольше, возвращение на вершину не стоит пачкать подробностями пережитых сложностей. И он вернётся к себе раньше, чем эту развалюху снесут.       Хосок всё же подошёл к заколоченному окну. Четвёртый этаж, но доски прибиты снаружи. Сквозь узкие щели сквозило, но рассмотреть что-то снаружи не удавалось. Не то чтобы хотелось, просто… Было бы приятно иногда смотреть на город, откуда его изгнали и куда он вернётся.       Остатки рамы щерились из углов острыми сколами, никто не старался убрать раму полностью, скорее всего просто сбили сломавшееся. Если пальцами не лезть, то и проблем с занозами не будет. Но Хосок тронул доски, закрывающие окно, — проверил на прочность на всякий случай.       — Через это окно они все пытались спастись.       Хосок обернулся.       Возле закрытой двери стояла девушка. Мешковатое коричневое платье, распущенные волосы. Среднего роста и средней внешности — когда скорее миловидная, чем нет, но взгляд не задерживается.       — Простите?       Он бросил взгляд на дверь за спиной девушки. Неужели получилось открыть и закрыть дверь бесшумно? Кажется, немного старая дверь скрипела.       — Вы смотрите на окно. Простите, мне показалось, вам интересно.       Хосок не стал отрицать, промолчал многозначительно. Девушка продолжила стоять.       — Вы, наверное, тоже снимаете тут комнату? Этажом ниже? — намекнул он ей уйти.       — Это было бы неудобно.       Хосок посмотрел на пустую кровать, на свою сумку, поставленную на единственный стул. Тут бы прибраться. Собственно, с уборки и придётся начать, так что гостья не к месту.       — У вас какое-то дело ко мне? — намекающе спросил Хосок.       Девушка кивнула.       — Какое?       — О, для этого слишком рано, сначала нам стоит познакомиться.       Называть своё имя показалось Хосоку неуместным. Он бы представился, это не трудно, вот только что-то в поведении девушки его останавливало. Не хотел он с ней знакомиться и помогать ей не собирался!       — Что ж, раз так, пожалуй… Вы позволите? Мне надо переодеться. Потом буду занят какое-то время. Кстати, не подскажите, где тут взять тряпку и ведро.       Девушка молча открыла дверь и вышла. И да, дверь скрипнула!       Сквозь распахнутую дверь виднелся мрачный коридор и край досок, отделявших закрытую часть этажа. Девушка исчезла.       Хосок пожал плечами. Не особо и рассчитывал на помощь, ему об этом намекнули сразу, когда только эта комната нашлась. «Ни с кем не разговаривать, ни к кому не обращаться. Если что срочное потребуется, идти к Минки, он разберётся». Минки он сегодня видел, когда отдавал плату за комнату, и расспрашивать его про тряпку с ведром не тянуло. Лучше обзавестись собственным ведром или тазом, пригодится в этой дыре.        Проверив, что телефон и кошелёк при нём, Хосок запер на хлипкий замок комнату и отправился искать магазин. Вместе с тазиком купит себе что-нибудь на ужин — отличный план, как ни посмотри.              Хосок вставил ключ в замочную скважину, в очередной раз подивившись, что Минки (тот странный управляющий общежитием) считает замок надёжным. Тут бы не опереться слишком сильно, чтобы не вынести дверь раньше, чем щёлкнет замок!       Но вот дверь открылась с тихим скрипом, Хосок щёлкнул выключателем. И замер. Не знал, ругаться или радоваться. В комнате было чисто! Не так, что все поверхности блестели и сияли, но определённо он бы отмыл пол и мебель хуже. И воздух посвежел.       Значит, та девушка поняла его по-своему.       Значит, та девушка знает, как открыть и снова закрыть дурацкий замок.       Но другого места, чтобы переночевать, у Хосока не было.       Он закрыл за собой дверь, заперев. Расставил по столу продукты — всё, что способно не портиться несколько дней, и воду. Выглядело жалко. Новеньким пледом застелил кровать, заодно убедившись, что та вполне крепкая. Сел. Та девушка сэкономила ему время на уборке, но и порядочно смутила. Переключиться на обдумывание планов и тем более перейти к их воплощению, не удавалось. Хотя что может против него, здорового парня, обыкновенная девушка? Сильной она не выглядела, разве что выносливой, это качество сложно угадать в человеке.       Должен ли он её поблагодарить?       Хосок вскочил. Сосредоточенно переставил в отмытый шкаф добытые продукты. Туда же сунул сумку. Он. Не. Будет. Отвлекаться.       В дверь постучали. Тихо так, словно не решались попроситься внутрь.       Хосок ухмыльнулся. Ну вот и ответ на его метания. Сейчас и поблагодарит, и попросит не тратить на него время. И дверь она сама не открыла! Учла, что комната занята.       Он распахнул дверь. Там и правда стояла она. Только мокрая вся. Настолько мокрая, что с подола капало на пол, а сам подол облепил ноги.       Губы девушки дрогнули, она всхлипнула. И повалилась к ногам Хосока.       — Айщ, — отступил Хосок от растекающейся под девушкой лужи. — Что б вас всех… Эй, ты как? Что случилось?       Он присел возле, тронул за плечи, разворачивая и распрямляя тело девушки. Поймал голову на сгиб локтя. Стёр влагу с лица, с глаз, сдвинул волосы, чтобы с них текло за спину. Кожа девушки казалась прозрачной, настолько была бледной. И ей это шло. Хосок водил и водил пальцами, едва касаясь, по лицу девушки, очерчивая брови, нос, скулы, губы, — пока не заметил, что ласкает её, незнакомую и пострадавшую. И почему он посчитал её обыкновенной и непримечательной? Очень даже красивая. Похоже, она из тех, кого красят болезни, этакая пленительность угасания.       Ресницы под пальцами задрожали. Облепленная платьем грудь попыталась вдохнуть.       — Ты? — шепнула она с явным облегчением.       — Что с тобой случилось? — Хосок не смог прекратить гладить её лицо, лишь сместил ласку к виску — постыдная маска благонравности.       — Я… Я не помню.       Она удивилась своим словам. Хосок не поверил, хотя признал, что сыграно убедительно.       — Хотел поблагодарить тебя за уборку, но не знал, где тебя найти, — отвлекая, начал Хосок. — Так где тут можно так промокнуть? Тут есть работающий душ?       Душа не было, только раковина рядом с унитазом, мыться постояльцы ходили в сауну за углом, это Хосок знал от Минки.       Девушка промолчала. Она прикрыла в изнеможении глаза, невзначай откинув голову к груди Хосока. Будь это его девушка, он именно так бы её обнимал. Естественно, для удовольствия, а не мокрую и несчастную.       — Всё это случилось так давно на самом деле. Так много, много-много раз… Так больно. И обидно. И холодно. Бесконечно холодно. — Она говорила, а Хосок гладил и гладил, осознавая, что касается почти неприлично, и позволяя это себе. — Я хотела согреться! — вдруг выгнулась она с криком. И тут же обмякла обратно, вжалась лицом в Хосока, обхватила рукой, притягивая ближе.       Бред. Но Хосок ответил на объятие. Даже прижался щекой к мокрой холодной голове. Ничего, ночи тёплые, не простудится.       — Тише, тише, — покачивал он девушку, ощущая, как в нём пробуждается вожделение.       — Ты тёплый.       — Да. Тёплый. Тебе лучше? У меня где-то было полотенце.       Не было. Он его не купил, когда ходил в супермаркет недавно. Хосоку оно не требовалось, чтобы отвести ему постоянное место в сумке, в которую пришлось упаковать всю его жизнь. Но Хосок мог бы промокнуть волосы девушки запасной футболкой. И переодеть её во вторую запасную.       — Лучше, — шелестнуло у него на груди. А следом ему показалось, что прохладной нежностью мазнуло над ключицей.       Дыхание сбилось. В голове вспыхнула картинка поцелуев от этой девушки, спускающихся с шеи по груди до пояса, чтобы проникнуть ниже. Слишком подробная и яркая картинка, чтобы легко от неё отмахнуться.       — Я намочила тебя.       — Не страшно. Главное, тебе уже лучше.       — Лучше.       Ещё поцелуй. Определённо, Хосока поцеловали в шею, чуть задержавшись и царапнув зубами. Приятно. Куда более волнующе, чем испытанное им когда-либо прежде, а ведь у него хватало подруг, пока он был при деньгах и статусе.       — Нравится? — Девушка отстранилась, обхватив его за шею одной рукой и упираясь второй о его бедро. — Прости, если я… Если вдруг… Я не подумала, может, у тебя уже кто-то есть? А я тут… — она задышала часто, возбуждённо. Тело Хосока мгновенно отозвалось, подхватив ритм. — Мне холодно. Одной, — смотря прямо в глаза, чётко произнесла она.       — Я…       Он поперхнулся словами, которыми чуть не предложил себя. Но и без того понимал, что иначе истолковать его действия сложно. Его руки, ноги, даже сердце не прислушивались к разуму. Когда и кем задрано мокрое, липнущее платье? Почему расстёгнуты мелкие пуговички на груди? Незачем озвучивать очевидное. Как и согласие девушки на продолжение — её разомкнутые колени.       Да и не было ли соблазнение Хосока частью её плана? Он бы поручился, что да.       — Выключим свет? — попросила она умоляюще. Выглядела такой беззащитной, хрупкой.       Он кивнул.       Для этого им пришлось подняться с пола. Он разглядывал её лицо, раз за разом поражаясь, насколько то для него очаровательно. Красота умирания. Эстетика болезни. Что это с ним, чёрт подери? Из каких глубин всплыло это извращение?       Она поняла его пристальное разглядывание по-своему:       — У меня шрамы. Ничего, что я хочу их скрыть так же сильно, как хочу тебя?       Шрамы. Это объясняло кое-что. По крайней мере стеснительность. Хотя Хосок не поручился бы, что шрамы его не оттолкнут, все бывшие девчонки были ухоженными красавицами, даже случайные. И наверное, шрамы — причина того, что у этой девушки нет никого, чтобы её тра… Обнимать как любовник.       Свет погас со щелчком. Через открытую дверь проникало свечение, подаренное лампой у лестницы. Этого хватало, чтобы наблюдать, как стягивается невзрачное платье с призрачно-белого, остро-хрупкого, даже ломкого тела. Но грудь у девушки оказалась настоящей, не обманом женских манипуляций с одеждой. И да, чуть за плечом начинался и уходил на спину шрам, один из множества, как мгновенно понял Хосок. Он не стал туда смотреть, сосредоточился на груди и впалом животе под выступающими дугами рёбер.       Девушка поспешила перекинуть мокрые волосы вперёд, играя в стесняшку. Те чёрными водорослями облепили грудь и живот, руки, подчёркивая болезненное изящество тела.       — Поцелуешь? — позвала она.       Она стояла без одежды, и Хосок рассматривал её, не подумав раздеться самому. Не потому, что не испытывал желания продолжить и завершить обещанное. Его руки тянулись к девушке, к её коже, волосам, груди — а не к тому, что сколько-то уменьшило бы удовольствие от обладания этим белым телом.       Он вжал её в стену, как был, одетым. Не смог подождать, пока расправится с футболкой и джинсами.       Она застонала, смятая натиском. Подняла лицо, прося поцелуя. Он не спешил. Давил и давил, упиваясь неозвученными мольбами, частившим дыханием, растягивал предвкушение, наслаждаясь собственным превосходством и не считая это чем-то неправильным. У него, привыкшему к излишествам, давно никого не было.       — Пожалуйста, — простонала она, пробиваемая дрожью. Её бёдра юлили под его, потираясь и провоцируя.       И Хосок отбросил последние мысли, что с больной девушкой, какой выглядела эта, следует быть нежным, а не любоваться расцветающими под его пальцами и губами синяками. Не его вина.              Очнулся Хосок один. Судя по острым лучам, пробившимся сквозь доски на окне, наступил новый день.       Он вскочил, ругая себя за неосмотрительность. Он же собирался сегодня добраться до бывшего дома, поговорить со знакомыми, остались же у него друзья. Кто-то же видел, что на самом деле случилось в номере отеля. Кто-то наверняка слышал что-нибудь, чему не придал значения. И Сон Вонбин, занявший его место подозрительно быстро, наверняка ко всему причастен. Увы, пока к новому наследнику и будущему директору «Софт-Джи», перспективной дочке корпорации «КейДжи», не подобраться. Хосок и раньше не ладил с Сон Вонбином, считая его выскочкой и выродком и подозревая, что кровного родства между ними ни на каплю нет. А теперь получивший всё Вонбин сразу прикажет охране выкинуть Хосока за порог и никогда не пускать.       Хотя Хосока уже внесли в чёрные списки и везде заблокировали. Бред, но даже с дедом увидеться не пускали. Что это, как не чей-то хитроумный план, к несчастью удавшийся? Не то что оправдаться, объясниться не дали! А он этих девиц впервые видел, у него, между прочим, тогда официальная девушка была, Миято.       Вместо Миято воображение подкинуло бледный, распластанный по стене образ с тонкой кожей, на которой так легко расцветали гематомы. Тело недвусмысленно отозвалось.       Хосок хмыкнул. Если он правильно помнил, то за вчерашнюю встречу он себя проявил многократно, должен был устать.       — Отлично, как бы там ни было, — как заклинание проговорил Хосок. Мог себе позволить, ближайшие соседи от него отделены целым этажом, чтобы услышать лишнее.       Он быстро собрался и соблюдая осторожность покинул общежитие. Его счета и карты тоже заблокировали слишком оперативно, чтобы это не походила на заговор. Но к деду надо идти с фактами на руках, а не домыслами и жалобами, для последнего время упущено.       Спустившись по улице, Хосок обернулся. Общежитие когда-то принадлежало университету. Потом университет от него отказался, построив новое и расширив территорию на восток. С того перекрёстка, где стоял Хосок, университет не видно — как и город, — так что обшарпанное здание общежития органично вписывалось в общую неустроенность района.       Трущобы.       Хосок поморщился. Он бы сюда иначе как на бульдозере не приехал. Но обстоятельства таковы, что Хосоку отказывали даже в тех местах, о существовании которых он не подозревал. Ни одна гостиница, ни один мотель не соглашались его пустить. Впрочем, на них денег не было. Та наличность, которая дежурила в кошельке, скоро закончится, и ему повезло, что в кошельке хоть что-то задержалось в ту ночь, после которой счета заблокировали. И да, вряд ли его здесь будут искать, тут дома предназначены под снос, он что-то такое слышал.       Он натянул ниже бейсболку, пряча гордый профиль от камер, которые скоро начнут попадаться. На метро он доберётся до соседнего с нужным района, а дальше придётся пробираться пешком. Элитный жилой комплекс специально строился недоступным для простых горожан, и теперь Хосок постарается проникнуть туда, куда прежде только въезжал по пропуску. Кто бы предположил, что «избалованный» Чон Хосок на такое способен?              Неудачи это всего лишь ступенька к будущему успеху. Напрасной поездку к отобранной квартире Хосок называть отказывался. Конечно, странно, что все, на кого он рассчитывал, разом отправились в путешествие. Но это и доказывает чью-то злую волю! Так что надо стиснуть зубы и явить знаменитое упорство во сей красе.       Ах да! Сон Вонбин! Тот, кого не ожидал увидеть, попался на пути. Сон Вонбин не заметил Хосока, предусмотрительно шагнувшего в тень (да и узнал бы того в простой одежде?), а вот Хосоку повезло расслышать окончание фразы.       «Следите за стариком, он не должен узнать подробности. Хватит того, что любимый внук оказался мразью».       Значит, Хосок прав, его намеренно не пускали к деду.       Прав, что Сон Вонбин причастен ко всему случившемуся с Хосоком.       Но Сон Вонбин не знает, что Хосок не так беззащитен, как может показаться. У него отобрали всё, а он держится. Даже подобрался к недокузену так близко, что мог бы вцепиться в его горло. Сон Вонбин вряд ли представляет, как действуют внутрисемейные связи, как принимаются решения в «КейДжи», он навсегда останется чужаком — мальчиком с неясным родством, принятым из милости.       Хосок прокрался к комнате, ни с кем не столкнувшись. Чьи-то голоса доносились со второго этажа, так что даже захотелось глянуть, кто ещё такой неудачник, чтобы тут жить. Те неудачники комнаты снимали, а вот Чон Хосока тут официально нет. Он не удивится, что ради той небольшой мзды, переданной подозрительному Минки, сдвинули перегородку, не пускающую на четвёртый этаж, разблокировав одну комнату. Не похоже на постоянный бизнес, уж очень специфическая грязь была в комнате.       — Привет.       Она возникла из ниоткуда.       — Ждала? — бросил Хосок.       Она расплылась в подкрашенной смущением улыбке, опустила и тут же вскинула на Хосока взгляд.       — Да!       Хосок хотел её отослать, так он решил, когда обдумывал их ненормальное взаимодействие прошедшей ночью. Но взгляда хватило, чтобы представить, как становится легче от того, что дневные неудачи ложатся отметинами пальцев на белые хрупкие плечи. Это у неё кожа настолько тонкая, больная, это не вина Хосока. Это она к нему приходит, а он просто откликается на мольбу.       Она тронула его за руку неуловимо-мимолётным движением. И он приглашающе распахнул дверь, хотя намеревался грубо отказать. Грубость это тоже сброс агрессии, но с сексом…       Хосок поймал её за плечи, едва зашёл в комнату. Дверь не захлопнулась, а он сжал проступающие под всё тем же дурацким платьем косточки, притянув к себе, вдохнул запах её волос. Она же здесь за этим.       Она не дёрнулась ни разу, пока Хосок, явно потеряв голову от её покорности, ощупывал тело, сминая и вылепливая всё новые и новые формы. Ей было больно, это проступало сквозь наслаждение, и чем больнее целовал и давил Хосок, тем податливее становилась она. Бездонные глаза распахнулись в обожании, когда он придушил её за горло. Глухой хрип вырвался, подменив выдох. И Хосок отшатнулся.       Не правильно!       То, как он делает, неправильно!       И она. Она не должна такое позволять.       — Уходи, — бросил он, вцепившись в тонкое одеяло, прикрывшее твёрдость кровати, но не смягчившее её.       — Ты прогоняешь меня? — Недоумение звенело в её голосе.       — Нехорошо себя чувствую, — взмолился Хосок. — Пожалуйста, пока не опозорился.       Он врал. Он прогонял её и готов был произнести любые слова, лишь бы заставить её уйти. Он хотел продолжить терзать её тело, хотел увидеть, как близко к грани она подступится, как далеко они зайдут. Он хотел сбросить напряжение, взращённое долгими неудачами и преумноженное её желанным и слишком покорным телом. Она показала ему его тёмное, и оно оказалось сплошным соблазном. Потому она должна уйти.       Она выскользнула из-под его тела, отступила к брошенной у порога одежде.       — Хорошо, — произнесла она.       Потом скрипнула дверь.       Потом тишина взорвалась болью неудовлетворённости в висках, скрутила внутренности. Хосок повалился на одеяло, закусил его край, пытаясь сдержаться. Руки опустились к пульсирующему напряжению. Но ничего не получилось. Боль должна принадлежать только ей. Только ей. Хосок вынести собственной боли не смог.       — Я помогу. Я умею, — шептал её голос над головой Хосока. — Позволь мне.       «Это обман. Она ушла».       — Позволь. Мне.       «Это не она. Не она».       Но Хосока уже развернуло на спину, распластало. Прохладные ласки дарили облегчение, погружая в черноту наслаждения. Глаза напротив вспыхнули искрами, она положила ладони Хосока на свою шею и не выпускала, заставляя сжиматься под её пальцами.       — Тебе нравится, — убеждала она. Он едва слышал сквозь шум в ушах. — Я исполню всё, что захочешь. Позволь себе.       Хосок всего лишь моргнул. Почему вместо лица этой странной девушки он вдруг увидел другую? Других? И убогая обстановка сменилась роскошью дорогого отеля, и ночь расцвела городскими огнями.       Удовольствие достигло пика, и Хосока сотрясла дрожь. Привидевшееся и пригрезившееся расползлось по углам обрывками теней. Девушка на нём была жива. Её шею украшали следы от его пальцев, но она определённо дышала и смотрела осмысленно. Похоже, это он тут пострадал сильнее.       — Как ты? — провёл он от ключицы через вершину груди. Её тяга к жёстким удовольствиям уже не казалась ненормальной. И он же знал, что выносливость не угадать в чужом теле. Эта девушка поражала идеальной выносливостью.       Она слабо улыбнулась. Снова выглядела полуобморочной и больной. Хосок не верил.       — Теперь поможешь мне?       — Разве я не?.. — Ему казалось, что от него только секс требовался.       — Поможешь?       Хосок открыл рот, чтобы сослаться на слабость после оргазма, что ему бы отдохнуть… Но он чувствовал себя прекрасно. Настолько бодро, что захотелось побыть великодушным.       — Конечно.       Она вспорхнула с него. Взмах длинных волос, и вот её платье скрывает очертания тела. Хосок поспешил одеться.       — Сюда. Сюда, — вела она его.       За перегородку, отделявшую его комнату от загадочного четвёртого этажа.       — Прежде чем бежать к окну, — она засмеялась. И тут же осеклась: — Прости, это правда так смешно. Разве можно спастись, выпрыгивая на камни? О, ты не знаешь, но там были камни, много камней, очень много камней. Они и сейчас там, поросли травой.       Её рука крепко и нежно удерживала запястье Хосока, он ощущал собственный пульс, бьющий в её пальцы.       — Прежде чем бежать к окну, следует посмотреть, откуда всё началось.       Она выглядела невозможно довольной. Взбудораженной. Восторженно-взволнованной.       — Куда мы идём? — Хосок не сопротивлялся. Просто здравое подозрение пробилось сквозь морок, будто всё происходящее нормально.       — В мою комнату. Ты же хотел узнать, где я живу. Мы пришли.       Хосок осмотрелся. Тут явно когда-то бушевал пожар, залитый тоннами воды. Увы, выгорело знатно. Странно, что над его комнатой крыша уцелела, а жильцы с нижних этажей не жалуются на протекающий потолок. А снаружи незаметно, насколько пострадал последний этаж.       От комнаты странной девушки ничего не осталось. Окно забито, как каждое на этаже. Остальное — жирная бугристая чернота.       — Вот тут стояла эта кровать. Ненавижу её.       — Ты хочешь сделать уборку? Выбросить тяжёлый мусор? — глупо предположил Хосок. Ничего более походящего на помощь не приходило в голову.       — Нет. Я хочу сжечь эту комнату снова. И тех, кто сделала меня такой слабой, каждого, отметившегося на моей коже.       Хосок посмотрел на неё с вниманием. Он наоставлял отметин предостаточно. Значит ли это, что его включили в число её обидчиков? А что над ней издевались долгое время, он уже понял.       — Ты мне поможешь. Ты сумеешь. Ты знаешь, как отнимать жизнь.       Голову пронзило воспоминанием. Отель. Девушки. Следы на шеях и не только. Он.       — Чью? — прохрипел он.       Она обняла его лицо прохладными ладонями, заглянула в глаза. И он увидел.              Заря только занималась, и общежитие окутывал хрупкий сон. На полу дрожало голое тело, исполосованное в кровь. Она едва пришла в себя — недостаточно, чтобы встретить день. В этот раз её мучители совсем осмелели, забыли, что они люди.       С каждым ударом сердца силы возвращались, решимость подпитывала их. Она сомневалась вчера и позавчера. Они не оставили выбора.       — Подай ей платье, — подтолкнула Хосока девушка сзади.       Он послушался. Не удивился, что под руку попалось то невзрачное, коричневое, хорошо ему знакомое.       Девушка на полу натянула платье, застегнула каждую пуговку, и больше никак не озаботилась своим видом.       — Открой ей дверь, она заперта на ключ снаружи.       — Но как?.. — Они же были внутри вместе с девушкой.       — Толкни дверь, ты её выбьешь.       «А двери тут всегда были хлипкими», — мелькнуло неуместное.       Дверь распахнулась с первого толчка. Хосок отступил, пропуская девушку. Её двойник оставался за его плечом.       — Иди за ней.       Он пошёл.       — Открывай.       Руки девушки и правда тряслись, слишком слабые, чтобы справиться с замком. Хосок придержал её пальцы своими, направляя и усиливая. Замок щёлкнул.       — Надо разлить. На каждую дверь. На стены, на пол. Не бойся, это легко.       Девушка потянула на себя канистру, явно с чем-то горючим. Хосок подхватил соседнюю. Он запретил себе думать, что в них, действительно ли этих маленьких канистр хватит, откуда они тут. Очевидно же, что задуманное девушкой удалось.       Из канистры плескалось даже как-то весело. В тишине зарождающегося утра мягкое журчание горючего звучало музыкой. Они заперли дверь на лестницу, дополнительно её укрепив. «Хватит для паники. Поверят и не станут пытаться открыть». На дверь они тоже наплескали горючего, там же бросили канистры.       Они вернулись в начало. По скользкому полу.       — Спички, — подсказала девушка. Та, которая всё это ему показывала.       — Спички, — шепнула испугано та, которая шаталась от усталости и ран.       Хосок подтолкнул коробок спичек, чтобы та его наконец нашла.       Вспыхнул крохотный огонёк. Пролетел, поморгав, к ногам Хосока и девушки. Взвилось пламя. Понеслось по стенам, жадно облизывая их, штурмуя двери.       — Пожар! — закричала та, которая скормила пламени все спички до единой. — Пожар!       Вокруг полыхало. Воздух раскалился, наполнился вонью сгоревшей краски, чадом. Из дверей выбирались сонные парни. Ругались, обжигались, загораживали лицо тряпками. Но пока огонь не начал всерьёз питаться самим общежитием, спасение казалось возможным.       — Это мужское общежитие. Девушек тогда только-только начали принимать в университет, им отвели несколько комнат на первом этаже. Но меня держали тут. Чаще всего я была тут. Смотри, они все виноваты. Молчание это соучастие.        Хосок не верил увиденному. Разве не чудовищное преступление разворачивалось под носом стольких людей?       — Каждый из них — ученик с безупречной репутацией. Гордость университета.       «Не может такого быть. Не должно такое быть возможным. Есть же полиция, надзор».       — Мне не поверили. Но за то, что посмела рассказать, заперли и не отпускали. Обещали, что никогда не отпустят.       «Не может быть».       Пламя разошлось. Крики вплетались в его рёв, вокруг всё трещало и лопалось. Воздуха не хватало, чтобы дышать. Удивительно, что их ещё не зажарило. Хосок как-то читал, что сгореть заживо — крайне мучительная смерть.       Но девушка стояла. Осталась та, которая всё подожгла. Он и так уже понял, что это — одна сущность, не понял только, причём тут теперь он.       — Ты умеешь убивать. Решай сам, — произнесла она твёрдо. Её словно подпитывал огонь вокруг. Хотя Хосок видел, как поджимались пальцы босых ног, не выдерживая жара. — Они прыгали в окно, ты его видел. Ты тоже можешь. Окно открыто.       — Или?.. — прищурился Хосок, обдумывая, насколько настоящим было пламя для него. Прыгать из окна он не хотел бы. И там же камни, она так сказала ранее.       — Или остаться со мной. Ты знаешь, почему.       «Выбирай», — звенело в ушах, перебивая рёв пламени. Он оглянулся на далёкую дверь своей комнаты. Там ещё толкались парни. Оттуда неслись крики, не разобрать, это кричали разбившиеся или только бросающиеся в окно.        И правда, что же выбрать?