Фельдшерская точка невозврата

Первый снег К декабрю Артём освоился. Он выучил всех местных — не только по именам, но и по болячкам. У дяди Вити были хронический бронхит и вера в то, что водка лечит всё. У Зинаиды — пустая глазница (протез она так и не сделала, зато носила чёрную повязку, как пират) и убеждённость, что Артём мог бы ей этот глаз «прирастить», если бы захотел. У деда Егора — спина, которая болела уже пятьдесят лет, но он всё равно каждое утро ходил на ферму помогать. У Маши — тяга к экспериментам с грибами, от которой Артём отучал её методично и безрезультатно. ФАП работал. Лекарства, которые пообещали после проверки, так и не привезли, но Артём научился обходиться тем, что было. Аспирин, бинты, йод и его личный запас обезбола, который он берег для самых тяжёлых случаев. Самым тяжёлым случаем пока оставался глаз Зинаиды. В прямом и переносном смысле. — Доктор, — сказала Зинаида, входя в ФАП в начале декабря. — Я тут подумала. А может, вы мне вместо глаза что-нибудь вставите? — Что именно? — спросил Артём, уже боясь ответа. — Ну, пуговицу. Или шарик. Чтоб не пусто было. — Зинаида, — терпеливо сказал Артём. — Пуговица в глазнице — это негигиенично. — А если золотую? Золото не гниёт. — Золото не гниёт, — согласился Артём. — Но оно не заменит глаз. — А что заменит? — Протез. Стеклянный. — А где его взять? — В районе. — А автобус? Артём вздохнул. — Зинаида, вы знаете ответ на этот вопрос. — Знаю, — сказала Зинаида, поджимая губы. — Вы всё в район отправляете. А сами что? — Я лечу то, что могу, — сказал Артём. — Вывихи, переломы, отравления. А протезирование — не моя специальность. — А чего ваша специальность? — Кости, — сказал Артём. — В основном. — Ну, тогда я пойду, — сказала Зинаида, вставая. — А если у кого кость сломается, я пришлю. — Спасибо, — сказал Артём. Зинаида вышла. Через минуту дверь снова открылась. — Доктор! — сказала она, просовывая голову. — А я ведь пуговицу всё равно вставлю. Вы не думайте. — Думайте о здоровье, — сказал Артём. — А не о пуговицах. Зинаида фыркнула и ушла. Первый вызов Первый снег выпал неожиданно. За ночь хутор засыпало так, что утром Артём с трудом открыл дверь. Он сидел в ФАПе, пил чай и смотрел в окно, когда в дверь влетела запыхавшаяся Маша. — Доктор! — закричала она. — Дядя Витя! Он с крыши упал! — С какой крыши? — спросил Артём, хватая аптечку. — Со своей! Он снег чистил, а крыша мокрая, он и упал! — Он жив? — Живой, но не встаёт. Говорит, нога болит. — Веди, — сказал Артём. Они побежали по снегу. Хутор был белый, тихий, только дым из труб вился в морозном воздухе. Дом дяди Вити стоял в конце улицы, и у крыльца уже собрались соседи. — Расступитесь, — сказал Артём, пробираясь к дяде Вите, который лежал на снегу, бледный, но живой. — Доктор, — простонал он. — Нога. Кажется, сломал. — Не кажется, — сказал Артём, осматривая ногу. Она была вывернута под неестественным углом. — Перелом. — Больно, — сказал дядя Витя. — Сейчас будет ещё больнее, — сказал Артём, доставая обезбол. — Потерпите. Он сделал укол, подождал, пока подействует, потом аккуратно выправил ногу, наложил шину из подручных материалов — доски нашлись тут же, во дворе. — В больницу нужно, — сказал он, заканчивая. — В район. Там гипс, снимок, наблюдение. — А как я поеду? — спросил дядя Витя. — Автобуса же нет. — У меня машина, — раздался голос. Артём обернулся. Сзади стоял участковый Петров в тулупе и валенках. — На «уазике» довезу, — сказал он. — Если доктор разрешит. — Разрешаю, — сказал Артём. — Только аккуратно. Нога фиксирована, но тряска не нужна. — Я аккуратно, — сказал Петров. Они погрузили дядю Витю в «уазик». Артём дал Петрову записку для районных врачей: «Перелом голени, шина наложена, обезбол введён. Требуется гипс и контроль». — Доктор, — сказал дядя Витя, когда машина тронулась. — А вы приедете меня проведать? — Приеду, — сказал Артём. — Если автобус будет. — Не будет, — сказал дядя Витя. — Тогда ждите, — сказал Артём. — Я вас в районе навещу. Когда выпишетесь. — Выпишут — я сам приеду, — сказал дядя Витя. — Только ногу мне поставьте. Чтоб ходить. — Поставлю, — сказал Артём. — Обещаю. «Уазик» уехал, оставляя колею в свежем снегу. Соседи разошлись. Артём остался стоять у дома дяди Вити, глядя на пустую дорогу. — Хороший вы человек, доктор, — сказала бабка, проходя мимо. — А говорили, что плохой. — Кто говорил? — спросил Артём. — А те, кому участок ваш нужен, — сказала бабка и ушла, шаркая валенками. Соседи После случая с дядей Витей отношение к Артёму изменилось. Те, кто раньше косился, теперь здоровались. Те, кто шептался за спиной, теперь заходили за советом. Даже соседи-алкаши, которые передвинули забор и пустили слух про учительницу, стали реже попадаться на глаза. А потом пришли. Это были двое: тот самый, что встречал Артёма на остановке, и его брат. Оба пьяные, оба с виноватыми лицами. — Доктор, — сказал старший. — Мы это… поговорить. — О чём? — спросил Артём, стоя на пороге ФАПа. — О заборе, — сказал брат. — Мы его вернём. На место. — И слухи прекратим, — добавил старший. — Про учительницу. — А что, сами испугались? — спросил Артём. — Дядя Витя рассказал, как вы ему ногу ставили, — сказал брат. — Как не бросили. Как записочку в район дали. Мы это… подумали. — Подумали? — переспросил Артём. — Ну да. Что мы не туда забор перенесли. И не то про учительницу говорили. Она хорошая была. Мы сами её в школе учились. У неё. — А слухи зачем пустили? — спросил Артём. — А чтоб дом никто не купил, — честно признался старший. — Участок нужен был. А теперь… — он замялся, — теперь он вам нужнее. — А вам уже не нужен? — У нас свой есть, — сказал брат. — Большой. А вы тут остаётесь. Надолго. — По распределению, — сказал Артём. — Вот-вот, — сказал старший. — А когда распределение кончится, вы… может, останетесь? Артём посмотрел на них. На их виноватые лица, на снег, который падал за их спинами, на хутор, который постепенно становился ему если не домом, то чем-то очень похожим. — Посмотрим, — сказал он. — Сначала забор верните. — Вернём, — сказали оба хором. Они ушли, а Артём вернулся в ФАП. На столе его ждала кружка остывшего чая и записка от Маши: «Доктор, бабушка опять грибы собирает. Я её заперла в сарае. Что делать?» Он вздохнул, взял аптечку и пошёл выручать бабушку. Новый год К Новому году в хуторе случилось чудо — приехал автобус. Маленький, жёлтый, с надписью «РАЙОННЫЙ ЦЕНТР — ЗАДРИЩЕНСКИЙ», он вполз по заснеженной дороге и остановился у покосившейся остановки. Из него вышли трое: дядя Витя (с гипсом и костылями), участковый Петров (вёз продукты для одиноких старух) и женщина в белом халате — представитель районного управления здравоохранения, та самая, что приезжала с проверкой. Артём встретил её на пороге ФАПа. — Доктор, — сказала женщина, оглядываясь. — У вас тут… чисто. — Спасибо, — сказал Артём. — И пациенты, я смотрю, есть. — Есть, — сказал Артём. — Дядя Витя с переломом вернулся. Зинаида с глазом. Бабушка Маши с грибами. — С грибами? — переспросила женщина. — Зимой? — Она их засушила, — сказал Артём. — И решила проверить, не ядовитые ли. — И что? — Ядовитые, — сказал Артём. — Я ей желудок промыл. В третий раз. Женщина посмотрела на него с уважением. — Вы держитесь, — сказала она. — Мы тут подумали и решили: ФАП ваш не закрывать. И лекарства подвезти. И носилки. Новые. — А старые? — спросил Артём. — Старые, говорят, до сих пор у кого-то в сарае. Для самогона, — женщина поморщилась. — Но мы разберёмся. Она оставила коробку с лекарствами и уехала на том же автобусе. Артём стоял на крыльце, смотрел, как жёлтая машина тает в снежной мгле, и думал о том, что год назад он и представить не мог, что будет стоять на хуторе, в ФАПе, с коробкой лекарств и чувством, что он здесь нужен. — Доктор! — крикнул дядя Витя, ковыляя к нему с костылями. — А вы к нам на Новый год придёте? — Куда? — спросил Артём. — К нам. В клуб. — У вас есть клуб? — Ну, как клуб. Дом культуры. Там раньше танцы были. А теперь мы там сидим, чай пьём. Пельмени лепим. — Пельмени? — переспросил Артём. — Ну да. К Новому году. Все придут. И Зинаида, и дед Егор, и Маша с бабушкой. И вы приходите. Артём посмотрел на дядю Витю, на его гипс, на костыли, на его улыбку, которая делала его похожим не на алкаша, а на обычного человека. — Приду, — сказал Артём. — Вот и хорошо, — сказал дядя Витя. — А то мы без врача никак. Вдруг кто подавится. — Кто? — спросил Артём. — Ну, Зинаида. Она всегда торопится. Новогодняя ночь В Доме культуры было тесно, шумно и пахло пирогами. На столе стояли тарелки с пельменями, солёными огурцами, картошкой и почему-то грибами — Артём поклялся себе, что к грибам сегодня не притронется. — Доктор! — сказала Зинаида, подходя к нему. — А вы знаете, я себе глаз сделала. — Сделали? — Артём напрягся. — Из пуговицы, — сказала Зинаида, снимая повязку. В пустой глазнице красовалась большая перламутровая пуговица, которая переливалась при свете лампы. — Красиво, — сказал Артём, не зная, что ещё сказать. — Я знаю, — сказала Зинаида. — Теперь я хоть на людей смотреть могу. Не страшно. — Не страшно, — согласился Артём. — А вы, доктор, — сказала Зинаида, придвигаясь ближе, — вы жениться не думаете? — Зинаида, — сказал Артём. — Я тут по распределению. — Ну и что, — сказала Зинаида. — У нас девки хорошие. Вон, Маша скоро вырастет. — Маше четырнадцать, — напомнил Артём. — Ну, через четыре года уже восемнадцать, — сказала Зинаида. — А вы тут будете. — Откуда вы знаете? — А вы никуда не денетесь, — сказала Зинаида уверенно. — Вы наш. Она ушла, оставив Артёма с кружкой чая и чувством, что его жизнь теперь принадлежит не ему. — Доктор, — сказал дед Егор, подходя с другой стороны. — А вы спину мою посмотрите. Что-то она опять. — Дед Егор, — сказал Артём. — Мы же договаривались: гимнастика. — Делаю, — сказал дед Егор. — Каждое утро. Как вы велели. — И что? — А ничего. Всё равно болит. — Это возраст, — сказал Артём. — Болеть будет всегда. Но если не делать гимнастику, будет хуже. — А если делать? — Будет так же, но вы будете знать, что делаете всё возможное. Дед Егор подумал, кивнул. — Ладно, — сказал он. — Буду делать. А вы, доктор, с нами Новый год встречайте. Не стойте в углу. — Я не в углу, — сказал Артём. — Я у стены. — Всё равно, — сказал дед Егор. — Идите к столу. Пельмени простынут. Артём сел за стол. Рядом с ним оказалась Маша. — Доктор, — сказала она шёпотом. — А вы правда останетесь? — У меня распределение, — сказал Артём. — Ну, а после? — Не знаю, — честно сказал Артём. — Может быть. — А чего может быть? — не отставала Маша. — Я тут недавно, — сказал Артём. — Полгода всего. — А кажется, что вы всегда здесь были, — сказала Маша. Артём посмотрел на неё, на её серьёзное лицо, на хуторян, которые сидели за столом, ели пельмени и обсуждали свои болячки, на дядю Витю, который уже успел выпить и теперь рассказывал, как он упал с крыши, и как доктор его спас, и как теперь он ходить будет, и как он теперь за ним присмотрит. — Может, и останусь, — сказал Артём. Маша улыбнулась и убежала помогать бабушке. За окном взорвалась петарда. Кто-то закричал «Ура!», кто-то запел, и Артём вдруг понял, что это, наверное, и есть счастье. Не такое, как в книгах, а своё. Хуторское. С пельменями, пуговицей в глазнице и бабушкой, которая всё ещё пытается отравиться грибами. — С Новым годом, доктор! — сказал дядя Витя, поднимая кружку. — С Новым годом, — сказал Артём, поднимая свою. Они чокнулись, и Артём почувствовал, что здесь, в этом маленьком хуторе, в этом ФАПе, с этими людьми, он может быть не просто врачом по распределению. Он может быть своим. Эпилог. Весна К весне забор вернули. Участок стал таким, каким был при учительнице. Артём посадил картошку — Маша и бабушка помогли. Дядя Витя, снявший гипс, ходил уже без костылей, но всё равно каждое утро заглядывал в ФАП «проверить давление». Зинаида носила пуговицу, гордилась ей и всем рассказывала, что это доктор ей «специальную заграничную вставил». Дед Егор делал гимнастику и жаловался, что не помогает. Пришла весна, растаял снег, и автобус стал ходить чаще — раз в месяц. В ФАП привезли новые носилки, которые Артём спрятал в подсобке, чтобы не спёрли. Однажды, в конце мая, когда он сидел на крыльце и пил чай, к нему подошёл участковый Петров. — Доктор, — сказал он. — Вам тут письмо. — Откуда? — спросил Артём. — Из района. Из управления здравоохранения. Артём открыл конверт. В нём было приглашение продлить контракт. Ещё на год. С возможностью дальнейшего трудоустройства. — И что? — спросил Петров. — Ничего, — сказал Артём, пряча письмо в карман. — Подумаю. — А чего думать? — сказал Петров. — Ты тут уже свой. — Я знаю, — сказал Артём. Он допил чай, пошёл в ФАП. На пороге его ждала Зинаида. — Доктор, — сказала она. — А у меня пуговица выпала. — Выпала? — переспросил Артём. — Ну да. Я её тёрла, тёрла, она и выпала. — Зинаида, — сказал Артём, вздыхая. — Пуговицу не надо тереть. — А что с ней делать? — Ничего. Она просто должна лежать в глазнице. — А она не лежит, — сказала Зинаида, протягивая пуговицу. — Может, вы её как-то прикрепите? — Прикрепить? — Ну да. Чтоб не выпадала. Артём посмотрел на пуговицу, потом на Зинаиду, потом на дверь ФАПа. — Заходите, — сказал он. — Посмотрю. Они зашли. Артём усадил Зинаиду на стул, взял пуговицу, осмотрел глазницу. — Зинаида, — сказал он. — Вам нужен не я. Вам нужен окулист. — А вы кто? — Я травматолог. — Ну и что? — сказала Зинаида. — Пуговица же не в глазнице. Она в кости. А вы кости лечите. Артём закрыл глаза. Посчитал до трёх. — Зинаида, — сказал он. — Глазница — это не кость. Это полость. — А что внутри? — Раньше был глаз. Теперь пустота. — Ну вот, — сказала Зинаида. — А пуговица — это как протез. Вы же протезы делаете? — Я делаю протезы конечностей, — сказал Артём. — Не глаз. — А пуговица — это не глаз, — сказала Зинаида. — Это пуговица. Артём понял, что спорить бесполезно. Он взял кусочек пластыря, аккуратно прикрепил пуговицу к глазнице. — Вот, — сказал он. — Держится? Зинаида повертела головой. — Держится, — сказала она. — Спасибо, доктор. Она встала, вышла. Через минуту вернулась. — Доктор, — сказала она. — А вы остаётесь? — Откуда вы знаете? — спросил Артём. — А вы никуда не денетесь, — сказала Зинаида. — Вы наш. Она ушла, оставив дверь открытой. В проёме было видно, как солнце садится за борщевик, который Артём так и не выкосил до конца. Он сидел в ФАПе, смотрел на пустой кабинет, на пожелтевший плакат «Строение человека», на кушетку, на которой он перевязывал, лечил, спасал. — Что ж, — сказал он, и на этот раз не стал морщиться. Потому что у каждого врача есть свои странности. И пусть у него будет своё слово. Он встал, закрыл дверь, пошёл домой. На крыльце его ждала банка с чем-то. Артём заглянул. В банке лежала пуговица. Перламутровая. С надписью: «На память». Он усмехнулся, убрал банку в карман и пошёл в дом, который когда-то был проклятым, а теперь просто пах сыростью, мышами и жизнью.