Притяжение

Лето 1958. Лефортово, камера Берии. Письмо он писал долго. Перечёркивал, начинал заново, искал слова, которые не выглядели бы нытьëм или доносом. «Товарищ Сталин. Пишу вам впервые за пять лет. Не жаловаться — на судьбу не жалуются. А сказать о том, что делается с тем, что мы создавали». Он писал о Королёве и Туполеве, о Курчатове и мирном атоме, о ракетах, которые можно было бы использовать для мира, а не только для войны. Писал о Хрущёве, который рубит лес, не думая о последствиях. Писал о том, что страна теряет направление, что учёные разбегаются, что проекты закрываются. «Я знаю, что моё мнение теперь ничего не значит. Я преступник, и я отбываю наказание. Но я также инженер, математик, человек, который двадцать лет строил эту страну. И мне больно смотреть, как всё, что мы создавали, превращают в груду обломков». Он приложил к письму несколько листов — расчёты, заметки, наброски. Излил на бумагу то, что когда-то в мыслях готовил для себя, для будущего, которое для него, вероятно, уже не наступит. Схемы атомных электростанций. Проекты ракетоносителей для мирных целей. Соображения о том, как сократить гонку вооружений, не потеряв обороноспособности. «Я не жду ответа. Не жду помилования. Мне достаточно того, что я сказал. Ваш Л. Берия». Он сложил лист вчетверо, отдал конвоиру. И забыл. Не вычеркнул из головы — слишком много сил было вложено в эти расчёты, слишком много надежды. Но перестал ждать. Потому что ждать в тюрьме — это медленная смерть. А он не собирался умирать. Сентябрь 1958. Лефортово, камера Берии. Он дописывал последнюю главу мемуаров, когда дверь открылась. Это был не конвоир, пришедший с ужином или чтобы забрать исписанные листы. Дверь открылась с тем самым маслянистым лязгом, который Берия знал наизусть, но шаги были другие. Тяжёлые, уверенные, неспешные. Он поднял голову и замер. На пороге стоял Сталин. Берия не видел его пять лет. За это время вождь — бывший вождь — стал совсем седым. Не было привычного маршальского кителя, не было трубки, не было той хищной, напряжённой собранности, которая когда-то заставляла всех в кабинете вытягиваться в струнку. На нём был простой, тёмный костюм, удобные туфли. Он выглядел почти мирным. Почти. Только взгляд был тот же. Тяжёлый, пронзительный, всевидящий. И усмешка в усы — та самая, от которой у Берии когда-то холодело между лопаток. Берия встал. Не потому, что хотел — ноги подняли его сами, как когда-то, в Кремле, когда входил Хозяин. Он стоял, глядя на Сталина, и не мог вымолвить ни слова. Сталин медленно, с той особой, старческой осторожностью, которая была ему несвойственна раньше, шагнул в камеру. Огляделся — чисто, сухо, светло. Стол с бумагами, койка, тумбочка, книги повсюду. Усмехнулся. — Живёшь, Лаврентий. Не скучно тебе? — Ну, что вы, Иосиф Виссарионович, — голос Берии прозвучал хрипло, чуждо. Он кашлянул, прочищая горло. — Моему ли уму скучать? Книги дают. Пишу вот. — Вижу, — Сталин кивнул на стопку исписанных листов. — Мемуары, полагаю? Абакумов мне говорил. — Да, — Берия позволил себе кривую усмешку. — «Моя жизнь и работа на благо советского народа». Сталин хмыкнул. Не осуждающе, скорее — одобрительно. — Название пафосное, — сказал он, невольно повторяя Маленкова. — Но тебе идёт. Берия стоял, не зная, куда деть руки. Потом, не в силах удержаться, шагнул к двери, выглянул в коридор. Пусто. Только конвоиры у стены дëрнулись как по команде к винтовкам. — Он ждёт снаружи, — сказал Сталин, безошибочно считав его любопытство. Голос был ровным, без тени смущения. — Тюрьмы… не любит. Берия вернулся на место. Опустил глаза в пол, чтобы скрыть усмешку, которая сама собой полезла на лицо. — А тебя — в особенности, — прибавил Сталин, глядя на него в упор. Берия поднял взгляд. В глазах его плясали чёртики — злые, весёлые, отчаянные. Тот самый взгляд, который когда-то приводил в трепет обвиняемых, а потом — соратников по Президиуму. — О, — ядовито выдохнул он, позволяя неприятной улыбке расползтись по лицу. — С чего бы? Ведь это вы его посадили. А я — выпустил. На несколько долгих секунд их взгляды схлестнулись в молчаливом поединке. С одной стороны читался выпад: «Я всё… ВСЁ про вас знаю!», с другой — глухой, как стена, блок: «Да мне плевать». Потом Сталин усмехнулся. Негромко, одним носом, но Берия услышал. И вдруг понял, что они, наверное, впервые в жизни говорят начистоту. Без интриг, без подтекста, без игры. Сталин прошёлся по камере — три шага туда, три обратно. Путь, который Лаврентий повторял миллионы раз. Сел на табурет, который Берия обычно использовал для книг. Жестом пригласил сесть напротив. Берия сел на койку, сложил руки на коленях. — Письмо твоё получил, — сказал Сталин без предисловий. — Прочитал. Всё, и расчёты твои, и заметки. Берия молчал, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Не страх — напряжение. Как перед экзаменом, который сдаёшь не ради оценки, а ради самого себя. — Отчасти ты прав, — сказал Сталин. — Хрущёв ломает. Не думая, не оглядываясь. Многое из того, что мы строили, идёт под откос. — Он помолчал. — Но не всё. Кое-что и полезное делает. — Мне из застенков не видно, — ядовито сказал Берия. — Не ерничай, сам виноват. — Сталин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Ты всегда был инженером, Лаврентий. Не политиком. Политиком ты был плохим. Слишком любил технику, слишком мало — людей. Берия хотел возразить, но промолчал. Потому что это была правда. Не вся, но её часть. — Но технику ты понимал, — продолжал Сталин. — И людей своих — знал. Королёву руки развязал. Туполеву. Моторы для ракет создал. Атом запустил. Всё это — ты. — Он сделал паузу. — И я это помню. Берия сидел, не дыша. Он не ждал благодарности. Он вообще не ждал ничего, когда писал это письмо. А теперь сидел и чувствовал, как к горлу подступает что-то липкое, мешающее дышать. — Я не могу тебя помиловать, — сказал Сталин. — Не сейчас. Это будет выглядеть как… — он не договорил, махнул рукой. — Я и не просил, — ответил Берия. — Знаю. Но советами твоими воспользуюсь. Кое с кем поговорю. Может, удастся направить этого… деятеля в нужное русло. Берия усмехнулся. — Направлять Хрущёва — это как вести паровоз без рельсов. Он всё равно свернёт, куда ему надо. — Может, и свернёт, — согласился Сталин. — Но рельсы положить можно. Хотя бы на важных участках. Он задумчиво побарабанил пальцами правой руки по столу. Берия вспомнил, как Маленков однажды обмолвился — у вождя был инсульт, и даже частичный паралич на половину тела, от которого он не сразу оправился… Но, как видно, сейчас он уже в полном здравии. Вон, как бойко по столу стучит. — Кстати, о рельсах. — Сталин снова посмотрел на него. — Сын твой, Серго, ещё на ракетах? — Да. А что? — Скажи мне честно, толковый ли он учёный? — сурово спросил Сталин и предупредительно поднял указательный палец: — Не спеши заливаться соловьëм, какой он у тебя хороший и ответственный. Я помню, что не сразу у него всё получалось, и не всегда сам он всего добивался. Мягко говоря, ты вёл его за руку. Так вот, скажи, вырос ли он настолько, чтобы тропить дорожку самостоятельно? Берия помолчал. Вопрос был ясен, а от ответа зависела не только карьера сына, но и всходы тех зачатков, что он посеял в своём письме вождю. — Мне нужно поговорить с ним, — сказал он, поразмыслив. Обмануть было легко, невпервой. Но в дела сына он, по понятным причинам, не вникал глубоко последние пять лет, и выдвинув его вслепую в дамки рисковал похоронить своë же наследие — и уже не под грязным сапогом Хрущёва, а по неумелому участию сына. — Не надо его обнадëживать, — покачал головой Сталин. — Ты не можешь знать наверняка, зачем я спросил. — Не могу, — согласился Берия. — И обнадëживать не собираюсь. Но я последние годы был, м-м-м, немного другим занят, — он красноречиво обвел глазами свой бетонный «саркофаг». — Мне нужно будет задать ему несколько вопросов. И, вероятно, написать несколько писем его бывшим кураторам. Сталин кивнул. — Хорошо. Напиши мне, когда будет ответ. Он встал, ещё раз осмотрелся и направился к двери. У порога обернулся. — И вообще, пиши, Лаврентий. Мемуары свои. И если будут идеи — присылай. Я прочитаю. Берия встал. Хотел сказать что-то — спасибо? Нет, не то. До свидания? Если только свидание состоится на свободе. Просто — стоял, глядя на сгорбленную, но всё ещё внушительную фигуру. — Иосиф Виссарионович, — сказал он наконец. — Рокоссовскому… передайте, что я… — он запнулся. — Лично ему зла не желал. Сталин посмотрел на него долгим взглядом. В глазах его мелькнуло что-то — не насмешка, не пренебрежение. Понимание. — Я знаю. Ты желал его мне, — сказал он. И вышел. Дверь закрылась. Берия стоял посреди камеры, глядя на пустой табурет, на котором только что сидел Сталин. Потом медленно опустился на койку. Он не знал, что чувствует. Но знал одно: он не забыт. Его голос услышан. Его работа — не зря. Он поднялся, подошёл к столу, взял перо. Открыл чистый лист. Последнюю главу писать было ещё рано. Прежде — самое главное. О том, как создавал атом, как выпускал из тюрем ключевых людей. Всё, что помнил. Всё, что было. А потом — ещё. Идеи, расчёты, планы. Потому что время теперь работало на него. Не против него. За окном темнело. Где-то там, в Москве, его Гера, наверное, уже вернулся с работы, сел ужинать, смотрел на пустую хрустальную стопку, которую так и не убрал со стола. И знал, что в июне они увидятся снова. Берия опустил перо в чернильницу, вывел первую строку: «Глава двенадцатая. О том, как мы запускали атом». Октябрь 1958. Лефортово Сразу после ухода вождя обстановка вокруг его одиночного пристанища непостижимым образом поменялась. Его стали выпускать на прогулки не на десять минут в день, а на полчаса. Перевели в более просторную камеру, всё ещё отдающую тюрьмой, но теперь высшего класса; принесли настоящую фаянсовую чашку, тарелку и даже вилку (раньше не доверяли, давали только ложку). Позволили выписывать газеты и иную печатную продукцию, получать и отправлять письма (которые, конечно, все вскрывались и прочитывались). Разрешили свидания с семьёй раз в три месяца, а свидания с супругой — и того чаще. Берия отнёсся к послаблениям с ледяным спокойствием, проще говоря, никак не отреагировал почти на все из них, кроме прогулок. А, прислушавшись к себе, одобрил ещё и свидания с женой. Не стоит доводить до греха, как в прошлый раз… Из семьи, не считая Нино, к нему приходил лишь сын. И чем дольше Лаврентий сидел, тем реже становились эти визиты. Отчасти он понимал Серго. Вероятно, на его месте он сам сторонился бы отца, который так крупно облажался. Это им ещё повезло, на самом деле: вождь мог бы и расстрел ему подписать, и тогда семью отправили бы по этапам куда подальше. Но, как известно, что имеем — не храним, потерявши — плачем. Сына он не винил ни в чём, и лишь надеялся, что Серго хорошо устроился в жизни, и тень отца-сидельца эту жизнь не омрачала. Тем не менее, написать ему и вызвать на свидание всё же было необходимо. Записка вышла сухой, даже официальной. Без всяких там нежностей и «воды»: «Серго, есть важный разговор. Приезжай. Отец. P.S. матери не говори, её не касается.» Серго пришёл через две недели. Сын выглядел старше — высокий, красивый. В мать, конечно, не в него. Отпустил себе модные усы, одет подобающе статусу — в хороший, тёмный костюм, при галстуке. Загляденье. К тому же большой человек. Учёный. Конструктор. Лаврентий невольно залюбовался им, почувствовал гордость. Серго зашёл в камеру, замер на пороге, с удивлением осматриваясь. Внутри было чисто, светло. В камеру мимо Серго прошел караульный и принёс им чай в фаянсовых чашках, вазочку с простым печеньем, даже яблоки. Лаврентий долго смотрел на эти яблоки, пока наконец не заставил себя перевести взгляд на сына. «Не похожи. Другие.» — Здравствуй, Серго. — Здравствуй, отец. — Серго осторожно сел напротив, на стул. — Ты… неплохо выглядишь. Похудел, мне кажется. — Да? Возможно. Тебе лучше видно, мы ведь… сколько не виделись? Года полтора? Берия-старший произнёс это ровно, без яда и упрека в голосе, просто как факт, который уже не делал ему больно. Серго потупил взгляд. Но извиняться не стал. — Ты хотел поговорить. О чём? Лаврентий усмехнулся. «Моя порода.» — Понимаю. Лучше сразу к делу… Ты удивишься, но я хотел поговорить о тебе. Как твои дела? Как служба? Серго вскинул на него быстрый взгляд, ожидая увидеть в ответ насмешку, презрение — что угодно подобное, но никак не горячий, пристальный интерес. — Мои?.. — удивленно переспросил Серго. — Вообще, хорошо. Почему ты спрашиваешь? — Я тут в изоляции, — пожал плечами Лаврентий. — Давно не в курсе дел. Давно не видел сына. — Он подался к нему через стол, отодвигая в сторону свою чашку и яблоки заодно. — Я соскучился. Расскажи мне, как там твои ракеты? Серго смотрел на него несколько секунд, потом медленно выдохнул — и напряжение, которое держало его всё это время, начало отпускать. Он откинулся на спинку стула, усмехнулся — фамильной, бериевской усмешкой, которую Лаврентий видел в зеркале тысячи раз. — Ракеты, отец, — сказал он, и в голосе его появилась та ни с чем не сравнимая, знакомая страсть, — ракеты теперь всё. Космос. Королёв говорит, что через два-три года человека запустим. Я на двигателях сижу. Новые, кислородно-керосиновые, тяга… — Тяга какая? — перебил Лаврентий, прищурившись. Серго назвал цифры. Лаврентий присвистнул. — Это ты сам? Или Королёв подсказал? — Сам, — сказал Серго, и в голосе его прозвучала гордость. — Моя группа. Мои расчёты. Королёв проверил, сказал — хорошо. Сказал, что если так пойдёт, через десять лет можно будет думать о лунной программе. Лаврентий слушал, не перебивая. Смотрел на сына — на его уверенный взгляд, на жёсткую линию челюсти, на руки, которые когда-то были детскими, а теперь лежали на столе твёрдо, спокойно, по-хозяйски. Внутри росла не просто гордость, а тихая, глубокая уверенность: не зря. Всё не зря. — А Курчатов? — спросил он, когда Серго замолчал. — Как там мирный атом? — Не очень-то он мирный, насколько я знаю, — заметил Серго. — Электростанции, конечно, строят. Но по ощущениям, деньги утекают на другое. — Бомбы? Серго усмехнулся: — А говоришь, не знаешь ничего. — Маленков заходил, — коротко пояснил Лаврентий. — О. Ясно. Они поговорили ещё немного. С работы переключились на семью Серго, его детей и жену. При упоминании Марфы, супруги Серго, Лаврентий испытал давно забытый прилив раздражения: не ту женщину выбрал. Не Светлану. А как могло бы хорошо сложиться. Породнился бы с вождём — глядишь, и не сидел бы сейчас. Серго, заметив его изменившееся выражение лица, стал собираться. — Ладно. Вижу, про внуков тебе слушать скучно. — О, что ты, не беспокойся, — не сдержав сарказма, отозвался Лаврентий. — Мне тут очень весело. — Не надо, — укоризненно покачал головой Серго. — Я рад, что ты сидишь здесь, в хорошей, чистой камере, а не лежишь в земле. Всё могло сложиться иначе. — Да. Всё могло сложиться иначе, — глухо повторил Лаврентий, имея в виду нечто совершенно другое. — Что ж, спасибо, что зашёл. Рад был узнать, что у тебя всё хорошо. Серго внимательно посмотрел на него. — Не знаю, что ты задумал, — проницательно заметил он, — но лучше оставь эту идею… — Моя идея, — довольно резко оборвал Лаврентий, — в великой стране. Надеюсь, и твоя тоже, Серго. — До свидания, отец. — Серго поднялся, смерил его сложночитаемым взглядом. — Береги себя. — До свидания, сын. Спасибо, постараюсь. Берия остался один. Сидел, глядя на пустой стул, на нетронутые яблоки. Потом поднялся, подошёл к письменному столу, взял перо и чистый лист. «Товарищ Сталин, беседу с сыном провёл. Считаю его компетентным и заинтересованным лицом. Можете положиться на него.» Он перечëл эти три предложения, шевеля губами, и приписал постскриптум: «В новой камере намного лучше, спасибо. Теперь я могу сделать пять шагов от стены до стены вместо трёх.» Лаврентий скривил губы в усмешке, сложил листок пополам и отложил в стопку бумаг на отправку. Конверт и марки организуют за него, когда будут читать послание. Он глубоко, удовлетворенно вздохнул, почувствовал ноздрями несвойственный камере запах — яркий, пряный, осенний — и бросил взгляд на его источник: яблоки. До июня было удручающе долго. 31 декабря 1958. Лефортово, камера Берии, вечер. Он не ждал гостей. Новый год в тюрьме — это просто ещё один день, отмеченный разве что усиленным ужином (в честь праздника дали кусочек мяса) и тем, что конвоиры были слегка навеселе. Берия сидел за столом, перечитывал очередную главу мемуаров, когда дверь открылась. Он поднял голову и замер. На пороге стоял Маленков, разглядывая новую камеру приятеля. Он был в своём кашемировом пальто и шляпе, каким ходил на заседания Президиума, но выглядел растерянным, почти испуганным, и в руках его была бутылка коньяка — судя по этикете, хорошая, из своих запасов, а не случайно купленная где-то по дороге. — Гера? — Берия встал. — Что ты… как? Маленков шагнул в камеру. Дверь за ним закрылась — конвоир, видимо, получил инструкции заранее. Он поставил бутылку на стол, огляделся, скинул пальто на койку, сел на стул напротив, не спрашивая разрешения. — Я сам не понимаю, — сказал он, разводя руками. — Звонок из кабинета Абакумова. «Вам разрешено свидание». Я думал — ошибка. Спросил: «Сегодня?» Он сказал: «Сегодня. Иосиф Виссарионович распорядился». — Маленков посмотрел на Берию, и в глазах его было подозрение. — Лара, там творятся странные вещи, — он мотнул головой в сторону окна. — А у тебя, я смотрю, дела идут на лад. Ты ничего мне не хочешь рассказать? Берия с видом загадочным, если не сказать самодовольным, откинулся на спинку своего стула и с приглушённой усмешкой уточнил: — Странные вещи? — Я первый спросил, — насупился Маленков. — Не дуйся. Это как раз начало моего ответа. — Тогда я сначала выпью, — Гера с усилием выкрутил пробку из бутылки и плеснул в единственную подходящую для этого ёмкость на столе — фаянсовую чашку. — Твоё здоровье. Он отпил, передал чашку Берии. Тот прежде, чем пить, надолго задержал у края чашки нос, наслаждаясь букетом. — Я уже забыл, как это замечательно, — заметил он, прикрыв глаза и делая мизерный глоток. Потом отставил чашку и принял деловой вид. — Ну, так что там? — Хрущёву звонил сам Сталин, — Маленков подался вперёд, устраивая локти на столе. — Разговор длился около часа. Никто не знает, о чём, но Никита теперь носится, как под хвост ужаленный. Половину своих уже подписанных распоряжений он отменил, вторую половину сам, добровольно отдал Молотову на проверку и согласование. Ты помнишь такое, чтобы глава правительства согласовывал с кем-то, ниже себя по должности, свои решения? — машинально перешёл на шепот Маленков. — Я помню, — сказал Берия, тоже подаваясь вперёд так, что их лица оказались прямо друг перед другом, — что у нас страна советов, и по идее никто не должен принимать решения единолично. Так это когда-то Ленин задумал. — Но это же Хрущёв! — всё ещё шепотом воскликнул Маленков. Он руками изобразил что-то вроде распахнутой в крике пасти, и пояснил: — Хамло трамвайное. — Ты, как Первый секретарь, не только можешь, но и должен гасить его нерациональные идеи, — резче, чем хотел, сказал Берия, ткнув указательным пальцем в стол между ними. Он понимал, что из Маленкова плохой глава государства, он слишком несамостоятелен и мягок для такой должности, но и приструнить его, встряхнуть, привести в чувство, чтобы не ныл, лишний раз не мешало. — Если я вообще хоть что-то понимаю, то Сталин усадил вас двоих, таких разных, на ключевые посты — ты у руля, он на хозяйстве, над всеми министрами, — именно для того, чтобы все его проекты проходили девять кругов ада и десять — согласования. Чтобы вы уравновешивали друг друга. С него — генерация идей, с тебя — их фильтрация. Берия замолчал, глядя в упор на смятëнного этим потоком критики Маленкова. — А я всё испортил, — подавленно подытожил Георгий. — А ты всё испортил, — подтвердил Лаврентий, разводя руками. — Ещё и позволяешь ему разъезжать по стране, будто он главный. Ну, что делать? Пришлось вот из тюрьмы писать Сталину и жаловаться на Хрущёва, раз ты сам не можешь. Маленков округлил глаза: — Ты… что сделал? — Сказал ему всё начистоту, — пожал плечами Лаврентий. — А что? Я столько сил вложил в развитие атомной промышленности, что тоже имею право голоса, путь даже из-за решётки. По крайней мере, молчать не собираюсь. — И что теперь? — с некой надеждой в голосе спросил Маленков. — В точности не знаю, — признался Берия. — Но какие-то механизмы я этим письмом запустил. Он кстати приходил сюда, ко мне. Да, — усмехнулся Лаврентий, рассматривая выражение лица своего визави. — Справлялся, не скучно ли мне. Он фыркнул, долил ещё коньяка в чашку и подвинул её к Гере. Выпить самому хотелось, да что-то боязно было. Вдруг его от алкоголя поведёт не в ту сторону… — А я вот что думаю, — продолжил Лаврентий, наблюдая, как Гера сделал глоток из чашки. — Это не мне тут скучно, а ему — там. На Валдае. Не для спокойной жизни этот человек на свете существует. Не может он долго без интриг и прочего, поэтому и явился ко мне лично. Со скуки. Маленков усмехнулся в чашку. — Один? — Ко мне зашёл один, а вообще — нет. Они обменялись понимающими взглядами. Маленков отпил ещё коньяка. — А ты чего не пьёшь? — он протянул ему чашку. — Я тебе в подарок принёс. — Да, особо не хочется, — соврал Берия, но чтобы не обижать Геру сделал ещё небольшой глоток. Маленков улыбнулся на это и продолжил болтать. Лаврентий смотрел, как розовеют его щёки, как расслабляются плечи. Чувствовал под столом, совсем близко, тепло чужого колена. Гера пил, рассказывал о том, как осенью ездил на дачу, как собирал яблоки — целые ящики, жена потом варила варенье, компоты, сушила. Берия слушал вполуха, потому что всё его внимание было приковано к миллиметру пространства между его коленом и коленом Геры. Иногда они соприкасались — случайно. Маленков, кажется, не замечал этого, продолжал говорить, жестикулировать, смеяться. А Берия чувствовал, как от каждого такого касания по ноге бежит электрический ток, поднимается выше, к животу, к груди, к горлу. Он перестал пить совсем, потому что знал: один глоток — и он сорвётся. Обещание, данное себе и ему, рассыплется в прах. — Я тебе даже яблоки привёз бы, — говорил Маленков, — да не знал, что попаду сюда. А так, может, в другой раз… — У меня есть, — перебил Берия. Маленков удивлённо поднял брови. — Есть? Лаврентий полез под подушку, нащупал там прохладный, твёрдый бок. Достал яблоко. Оно было крупное, желто-зеленое, с румяным бочком. Оно было похоже. Он протянул яблоко Гере. — От обеда осталось. Закусывай, а то развезёт. Маленков взял. Их пальцы соприкоснулись, и Берия почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Гера надкусил. Сок брызнул, побежал по пальцам, блеснул на губах. Берия смотрел, не отрываясь. Смотрел, как двигается его челюсть, как он жуёт, как закрывает глаза от удовольствия. Как капелька сока стекает по подбородку. Маленков не успел её смахнуть. Берия сам не понял, как это случилось. Его рука поднялась сама, большой палец коснулся подбородка Геры, стирая влажный след. Кожа была тёплой, чуть шершавой к вечеру от щетины. Они замерли. Берия медленно, очень медленно, отнял руку. Поднёс к лицу, вдохнул. Запах был свежий, пряный. Пахло осенью. Пахло вечерами на даче, когда они сидели на веранде, пили коньяк, и Гера читал ему вслух. Пахло тем, что осталось позади. Тем, что, возможно, никогда не вернётся. Впереди было ещё десять лет. Маленков смотрел на него. В глазах его не было страха. Было что-то другое — понимание. И, кажется, готовность. — Лара, — сказал он тихо. Голос его дрогнул. Берия опустил руку. Сжал кулак так, что ногти впились в ладонь. — Я обещал, — сказал он, и голос его был хриплым, чужим. — Я обещал, что не буду. Маленков молчал. Смотрел на него долгим, странным взглядом. Потом перевёл глаза на опустевшую бутылку коньяка. Встал. — Проводишь? — пошутил он, кивая на дверь в пяти шагах от них. — Конечно, — ответил Берия, и улыбка вышла кривой, натянутой. Они подошли к двери. Маленков накинул пальто, поправил воротник, но тот съехал набок. Берия протянул руку, чтобы помочь, и в этот момент их взгляды встретились. Они оказались слишком близко. На расстоянии выдоха. Маленков качнулся вперёд — или это Берия качнулся? — и их губы встретились. Коротко, наспех, почти неуловимо. Губы Геры пахли коньяком и яблоком. Пахли тем, от чего у Берии помутилось в голове. Он оттолкнул его. Или оттолкнулся сам. Не понял. Отступил на шаг, ударившись спиной о стену. — Уходи, — сказал он, и голос его был глухим, сдавленным. — Уходи, пока я не нарушил своё обещание. Он облизал губы. На них был вкус коньяка и яблок. Сочетание, от которого мозг выжигало напрочь. Маленков смотрел на него. В глазах его не было обиды. Было что-то другое — такое, от чего Берия понял: Гера был бы только рад, если бы обещание нарушилось. Щёки его пылали, дыхание сбилось. — Лара… — начал он. — Уходи, — повторил Берия, и это прозвучало как мольба. Маленков кивнул. Резко, отрывисто. Поправил пальто — на этот раз сам. Открыл дверь. — Я приду, — сказал он, не оборачиваясь. — В июне. И вышел. Дверь закрылась. Берия остался один. Он стоял, закрыв глаза, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовал на губах вкус коньяка и яблок. Слышал, как колотится сердце. Чувствовал, как дрожат руки. Он стоял так долго, пока дыхание не выровнялось, а сердце не перестало выпрыгивать из груди. Потом отстранился, подошёл к столу, взял перо. Открыл чистый лист. Он смотрел на белую бумагу и не мог написать ни слова. Перед глазами было лицо Геры. Его губы, пахнущие яблоком. Его взгляд у двери — не испуганный, не обиженный, а такой, от которого хотелось всё бросить и… Он понял, что это ожидание будет длиннее, чем все предыдущие. Потому что теперь он знал вкус его губ.