Блеск и тернии

Он медленно поднял взгляд. В густом, прохладном полумраке, куда не пробивались слепящие лучи полуденного солнца, её черты казались странно размытыми, почти нереальными. Сейчас её глаза, обычно прикованные к повседневным делам, отдавали едва уловимой, подсвеченной изнутри зеленью. Тонкие губы изогнулись в лукавой, едва заметной улыбке, которая казалась графу опаснее любого кинжала. Она стояла, небрежно опершись плечом о холодные, позолоченные завитки перил, словно они были продолжением её самой. В этой зыбкой тени она была похожа на призрака — слишком бледная, слишком изящная, — но эта призрачность была обманчивой. В ней чувствовалась пугающая, живая энергия, бьющая через край, делающая её неправдоподобно игривой и веселой на фоне той давящей тишины, которая царила в холле. Она была здесь, настоящая, до невозможности реальная, и эта её насмешливая веселость заставила Кемстрона на секунду забыть, зачем он вообще переступил порог этого дома.— Давно не виделись, милая, — голос Кемстрона прозвучал с мягкой, почти бархатной насмешкой. Он медленно приближался к ней, и каждый его шаг по черному ковру отдавался в тишине гулким эхом. — Достаточно долго, чтобы соскучиться, — ответила она. Маризанна шагнула ему навстречу, её движения были легкими, почти текучими, как у кошки. Она уверенно взяла его руки в свои, словно проверяя на прочность связь, которая связывала их помимо любых клятв и приличий. — Как ты думаешь, почему она не участвует в... этом? Кемстрон слегка склонил голову, его взгляд стал острее, хотя в нем по-прежнему плясали искры недавнего веселья. — И почему же? — тихо переспросил он. Они не произнесли ни имени, ни титула, но в воздухе повисло тяжелое, наэлектризованное напряжение. Оба прекрасно понимали: речь об императрице. Маризанна пренебрежительно фыркнула, и её лицо на мгновение ожесточилось. — Потому что она ничего не умеет, кроме как махать топором. Ей не дано понять изящество нашей игры. В холле, где до этого царила такая прохладная и давящая тишина, раздался их дружный, заразительный хохот. Кемстрон подался вперед, властно и привычно обхватывая её тонкую талию. Его руки, еще хранившие тепло уличного зноя, казались обжигающими. — И тем не менее, — заметил он, лукаво прищурившись, — Илдея тебя тогда победила. Маризанна картинно надула губки, в её глазах вспыхнул озорной огонек, в котором проглядывала сталь. — Это лишь потому, что твоя дорогая жена не знает ничего, кроме своего вышивания и молитв! Ты её хотя бы из дома иногда выпускаешь, или она у тебя так и завянет в четырех стенах? Кемстрон не ответил сразу. Его руки плавно, почти невесомо соскользнули с её талии и опустились на щеки. Подушечки его пальцев — слегка шероховатые, привыкшие к работе с бумагами и печатями — медленно, с почти мучительной нежностью оглаживали её нежную, словно фарфоровую, кожу. В его глазах отражалась игра: он хотел пожурить её за дерзость, но не мог, пойманный в ловушку её близости. — Она и сама не хочет выходить, — усмехнулся он, и в его голосе прозвучало странное, глухое удовлетворение. — Ей уютнее в мире ниток и узоров. А твой где? Маризанна закатила глаза, выразительно выдохнув, и её голос стал капризным и тягучим, как густой сироп. — Поехал договариваться с Торговой гильдией. Снова, — она недовольно загнусавила, изображая утомительную скуку. — Эти простолюдины... они вечно лезут на рожон, будто надеются, что их золото даст им власть, которой у них никогда не будет. Пытаются отыграться за свою ничтожность. — Им уже ничего не поможет, — прошептал Кемстрон, и его губы мягко, едва ощутимо коснулись её щеки, ставя точку в этом разговоре о чужих амбициях.Он уверенно, словно хозяин собственной судьбы, обхватил её запястье. В его жесте не было грубости — лишь властное право вести, и Маризанна позволила ему это, послушно следуя за ним по коридору, будто они были единственными людьми в этом огромном, тихом помещении. Они вошли в спальню. Воздух здесь был напоен ароматом редких масел и сухих трав, смешанным с тонким запахом чистого белья. Ключ в замке повернулся с коротким, сухим щелчком — звук, который отрезал их от остального мира, превращая спальню в закрытый ларец для их секретов. В комнате царил полумрак: плотные гардины перехватывали ослепительные потоки дневного света, пропуская внутрь лишь косые, пыльные лучи, которые прорезали пространство, словно тонкие лезвия. Маризанна медленно, с кошачьей грацией, развернулась, становясь спиной к нему. Она прикусила нижнюю губу, чувствуя, как по телу — от шеи до самых кончиков пальцев — пробежала волна озноба, сладкие мурашки предвкушения. В этом приглушенном дневном свете её кожа казалась ослепительно белоснежной, почти фарфоровой, в которой отражались мягкие отблески пробивающегося сквозь гардины солнца. Этот мужчина… он был старше её мужа. В его чертах лица, в глубине глаз, в уверенности движений читалась порода и опыт, которых так не хватало её супругу. Он был намного интереснее, глубже, опаснее. Но в этот миг возраст потерял всякое значение — остались лишь напряжение в воздухе и близость их тел. Его пальцы, привыкшие к решительным действиям, коснулись шнуровки на спине. Каждый узел поддавался легко, подчиняясь его сильным рукам. Маризанна затаила дыхание, чувствуя, как ослабевает хватка ткани. С тихим, почти шелестящим звуком платье соскользнуло с её плеч, опав к ногам тяжелыми складками дорогого шелка, обнажив её спину. Она осталась стоять перед ним, окутанная лишь тонкой дымкой сорочки, которая едва скрывала контуры её тела. Маризанна соблазнительно выгнулась, подавшись вперед, и выставила ягодицы в жесте, исполненном осознанной, порочной грации. Её кожа под косыми лучами солнца выглядела безупречно гладкой, матовой, лишенной единого изъяна — белоснежный, нежный холст, ожидающий прикосновений. Они слились в неистовом поцелуе, руки скользили по телам, еще не разгорячившимся. Оторвавшись от ее губ, Кемстрон тяжело задышал. Его обычно ледяные глаза сейчас приобрели темный, будто бирюзовый оттенок. - Моя, - хрипло выдохнул мужчина. В ответ Маризанна прижалась к нему всем телом. Когда на ее ягодицы опустились ладони, она удовлетворенно замычала. С размаху упав на кровать, она обвила его ноги своими. Приняв это приглашение, Кемстрон вошел в нее. Маризанна подалась ему навстречу, ее широкие бедра обвили его, пальцы сжались на спине. Он ускорился, ее руки со звучным шлепком переместились на его ключицы. Удовольствие стало превращаться в жар, в висках застучало. Пальцы согнулись, будто не желая отпускать друг друга. Наконец любовники легли рядом. Тяжелое дыхание перемешалось с ощущением безмерного, щекочущего счастья. Они взглянули друг на друга и улыбнулись - устало, но счастливо. Маризанна приподнялась на локте, и тонкая простыня соскользнула с её плеча, обнажая изгиб груди, на котором еще играли последние, пробивающиеся сквозь шторы золотистые блики. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах, лишенных привычной светской надменности, читалась почти детская досада. — И когда мы снова увидимся? — её голос прозвучал тихо, с ноткой грустного любопытства, словно она заранее оплакивала окончание этого короткого, украденного у времени мига. Кемстрон поморщился, и по его лицу пробежала тень искреннего сожаления. Как же ему хотелось просто забыть обо всем — о бесконечных отчетах, об императорских интригах, о вечно недовольных лицах членов Совета — и остаться здесь, в тишине этой спальни. Он смотрел на неё: на нежную, светящуюся в полумраке кожу, на мягкие округлые формы, на прядь волос, упавшую ей на щеку. Всё в ней — от запаха её тела до того, как она прижималась к нему — звало остаться, обнять её крепче и болтать о пустяках, о всяком, лишь бы только не возвращаться в ледяной мир снаружи. Но он был человеком долга, даже в своих пороках. Он медленно сел на краю кровати, чувствуя, как прохладный воздух комнаты впивается в кожу, напоминая о реальности. С каждым движением, с каждым вздохом он заставлял себя возвращать прежнюю собранность, чувствуя, как тяжелая, серая маска ответственности снова ложится на его лицо. Он нашел свою одежду и начал одеваться, делая это неспешно, будто пытаясь растянуть эти последние минуты тепла. Его движения стали скупыми и выверенными, а взгляд — снова холодным и непроницаемым. — Скоро, — ответил он, не оборачиваясь, хотя в глубине души эта необходимость покинуть её жгла его, как раскаленный металл. — Дела не ждут, моя милая. Мир не остановится из-за того, что мы нашли друг друга.