Отродье

Но я живу, не видя дня Во мраке бесконечной ночи И нет надежды у меня В гробу смыкаю свои очи

Король и Шут — Исповедь вампира

Крыса умерла быстро. Мелкое тельце дёрнулось, жалобно хрустнуло и обмякло, но я всё никак не мог разжать онемевшие пальцы. Я сидел на корточках в непроглядной темноте за бочками с прогорклым маслом, забившись в тёмный угол безымянного переулка. Держал в ладонях ещё тёплый комочек шерсти, пока жидкая, отдающая помойной гнилью кровь текла по подбородку. Она пачкала ворот рубашки, которую мой чёртов хозяин непременно заставил бы отстирывать до скрипа, едва я переступил бы порог дворца. Вот во что я превратился. Жалкое существо, глотавшее крысиную кровь и благодарившее безмолвную тьму просто за то, что она не причиняла мне боли. Близился рассвет. Я чуял его приближение за пару часов так же безошибочно, как когда-то улавливал свежий запах надвигающейся грозы. Пора было возвращаться. Следовало встать, брезгливо вытереть рот рукавом, нацепить на лицо то самое выражение, которое Касадор принимал за покорность, и пойти вон. Но я не хотел двигаться с места. Той ночью голод немного отступил, позволив чему-то иному просочиться в крохотную щель между приступами агонии, от чего хотелось выть. Вы когда-нибудь пытались вспомнить сон? То самое мерзкое чувство: вот секунду назад ты всё знал, ясно видел картину, и вдруг перед мысленным взором пустота. Ничего. Ощущение такое, словно тянешься за чем-то и обнаруживаешь вместо ладони обрубок. А теперь умножьте это ощущение на двести лет. Двести лет. Да-да, я не оговорился. Меня зовут Астарион. Бывший судья Врат Балдура, бывший свободный эльф, бывший живой. Сколько подобных ярлыков можно нанизывать на одно имя, прежде чем оно окончательно потеряет всякий смысл? Сейчас я лишь вампирское отродье. Послушный раб. Удобная, красивая вещь с острыми клыками и безупречными манерами. Однако раньше существовала жизнь. Настоящая, полная жизнь: с руками, согревавшими чужие ладони, с сердцем, отбивавшим глухой ритм в груди, с горячей кровью, бежавшей по венам и принадлежавшей мне, только мне одному. Беда в том, что я её совершенно не помню. Вернее будет сказать, помню лишь смутный отголосок. Как ослепший человек помнит цвет: он твёрдо знает о существовании красного или синего, но не способен их разглядеть. Вся разница в том, что слепому никто не выковыривал глаза намеренно, наслаждаясь самим процессом. А мне же выковыривали память. По крошечному кусочку. По одной бесконечной ночи. По единственному воспоминанию за десятилетие, делая это так бережно и пугающе терпеливо, что я не замечал потери. Касадор всегда умел ждать. О, в этом искусстве он превосходил всех известных мне убийц, шлюх и даже святых. Мой повелитель выжидал, пока я перестану бессмысленно дёргаться на цепи, пока привыкну к тяжести ошейника. И только потом принимался за главное. За меня самого. За того наивного мальчика, которым когда-то был, и за высокомерного судью, которым стал впоследствии. За всех тех, кого любил или предавал. Кажется, я действительно умел любить, и уж точно умел предавать. Впрочем, теперь не уверен даже в этом, ведь он забрал у меня право и на это тоже. А знаете, что остаётся, когда выдирают душу? Рефлексы. Въевшиеся в плоть инстинкты. Мои пальцы до сих пор знают, как правильно перехватить тяжёлое перо, как мягко обмакнуть его в чернильницу и выводить витиеватые буквы, решавшие чужие судьбы. Ступни безошибочно отмеряют ровно четырнадцать деревянных ступеней. Я понятия не имею, где находится та лестница и куда она ведёт, но продолжаю маниакально считать шаги на любом чужом крыльце. А челюсть мгновенно сводит до болезненного хруста, стоит услышать за стеной резкий мужской окрик. Это не интонации Касадора, нет. Тот голос звучал иначе. Он был старше. Страшнее? Пожалуй, нет в этом мире никого страшнее моего хозяина. Но тот окрик появился раньше. И мышцы реагируют на него так, как реагируют на застарелый ожог: минуя рассудок, на уровне голой кожи. Отец. Я почти уверен, что это был он. Лицо стёрлось из памяти, имя растворилось во мраке. Я даже не знаю, питал ли он ко мне хоть каплю родительской привязанности, любил ли он меня, хотя инстинкты отчаянно вопят об обратном. Тело не умеет лгать: при малейшей угрозе оно каменеет, вжимаясь в себя, готовясь принять жестокий удар. Два века я свято верил, что это Касадор вдолбил в меня животный страх. Лишь недавно пришло осознание: он всего лишь продолжил урок, начатый давным-давно. А мать... О, с ней всё обстоит куда паршивее. Иногда перед рассветом, когда я прячусь от него, меня настигает фантомное прикосновение. Чьи-то нежные пальцы ложатся на лоб. Они дарят тепло и пахнут терпким травяным сбором. Мне давно не нужно дышать, но я всё равно задерживаю дыхание, до одури боясь спугнуть наваждение. Мираж длится долю секунды. Затем накатывает пустота. Я отчаянно тянусь вслед за этим чувством, как сорвавшийся в пропасть цепляется за ускользающую руку, и постоянно промахиваюсь. И от этого хочется кричать. Где-то глубоко внутри, на самом дне моего истерзанного сознания, куда Касадор так и не сумел добраться своими грязными когтями, теплится уверенность. Она существовала. В той далёкой, безвозвратно утерянной жизни, от которой осталось лишь размытое пятно сырости на потолке да тошнотворный запах дешёвого масла для ламп, я был тем, кого, возможно, любили. Мёртвая крыса окончательно остыла в моих ладонях. Кровь на подбородке стянула кожу липкой коркой. Утро неумолимо приближалось. Пора было подниматься и бежать со всех ног, ведь восходящее солнце не подарило бы мне лишней секунды, а хозяин никогда не прощал опозданий. Но я продолжал сидеть. Отчаянно пытался удержать в сознании эти пальцы на лбу и запах сухих трав, не позволяя им растаять в предрассветной дымке. Если бы исчезли и они, то что тогда? Что вообще от меня осталось бы? Двести лет чужой крови на губах, этого покорного стояния на коленях и полного отсутствия самого себя. У меня были родители, и дом, и имя, и жизнь — тёплая, да, неидеальная, но жизнь. Всё это безжалостно вырвали с корнем. Меня не просто убили, меня обокрали. Смерть хотя бы честна перед жертвой: она оставляет бездыханное тело, которое предают земле под скорбный плач родственников. Меня же заставили ходить по улицам, заискивающе улыбаться по приказу и высасывать бродячих крыс в грязных подворотнях. Я сам превратился в ходячий труп, умеющий складно говорить и носить расшитые камзолы. Труп, внутри которого была лишь непроглядная чернота. И всё же мышечная память упряма. Четырнадцать ступеней. Приторный запах масла. Тёплые пальцы на висках. Тяжесть пера. Сведённые до скрипа зубы. Если эти жалкие крохи — всё, что мне оставили, я заберу их себе. Вцеплюсь в острые осколки прошлого клыками, благо они теперь режут без промаха, и попытаюсь собрать воедино того, кем когда-то я являлся. Вы не подумайте, это не возвращение разума. Разум давно мёртв, как и моё небьющееся сердце. Это лишь тусклый слепок. Бледная тень. Искажённая версия. Кем бы в итоге ни оказался тот мальчишка с горячими ладонями, самовлюблённый юноша, что красовался перед зеркалом, или строгий судья с серебряной застёжкой на бархатной мантии, он принадлежит исключительно мне. Единственная вещь в этом проклятом мире, до которой Касадор не смеет дотронуться. Я брезгливо отшвырнул пустую тушку. Вытер испачканный рот рукавом и медленно поднялся. На город надвигался рассвет, окрашивая небо в равнодушные розовые тона. Я привычно сорвался с места, спрятался и нырнул в спасительный мрак переулков, как делал тысячи раз до этого. Но именно тем утром внутри щёлкнул невидимый механизм. Тогда я принял решение. Попробую рассказать эту историю вслух. Самому себе, поскольку слушать было больше некому. Восстановлю её по болезненным ожогам, по вколоченным рефлексам, по влажным пятнам на чужом потолке. Расскажу о том, каким он был, этот наивный эльф, этот самонадеянный дурак, который однажды поздним вечером свернул в тёмную подворотню и навсегда перестал существовать. А затем, возможно, наконец пойму, стоило ли его оплакивать. Или хотя бы заслуживал ли он того, чтобы его помнили.