Отродье

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

Л.Н. Толстой «Анна Каренина»

Тёплый, резкий луч солнца прорвался сквозь мутное стекло и упал на бледное лицо. Астарион открыл глаза и сразу увидел тот самый проклятый потолок с трещинами, ползущими по штукатурке, напоминающими русла высохших рек. Одна, широкая, более тёмная, тянулась от угла к центру. Он изучал этот потолок каждое утро с тех пор, как научился различать свет и тьму. Пятно сырости в углу снова расползлось за ночь. В комнате пахло плесенью и въевшейся в доски нищетой. Сырые стены, прогнившие оконные рамы, вечно влажное тряпьё, которое стирают, но которое уже невозможно отстирать добела. Белокурый эльф лежал на узкой койке, вплотную прижатой к стене. Матрас, набитый дешёвой соломой, давно сбился в жёсткие комья, и деревянные рёбра каркаса безжалостно впивались в бок сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Простыня, застиранная до безнадёжной серости, хранила вмятину от его тела. Одеяло он скинул ночью: летние ночи в Нижнем городе всегда были удушливыми. Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как дом просыпается. Скрип половиц этажом ниже. Стук: отец раздражённо поставил чайник на чугунную плиту. Шарканье матери — её мягкие, стоптанные туфли скользили по каменному полу тихо, словно извиняясь за собственное существование. А затем, как по расписанию, раздался другой звук. Плач. Тонкий, жалобный, требовательный. Иллария проснулась. Ей было полтора года, и её пробуждение всегда следовало одному сценарию: сначала робкий всхлип, затем громкий крик, переходящий в рёв, нарастающий, как шторм. Спустя минуту к ней присоединился второй голос, более низкий и обиженный. Рэндал. Пять лет. Он никогда не плакал сам по себе, только если его будила сестра. — Заткни их! — заорал отец снизу. Его голос ударил по ушам, заставив Астариона непроизвольно стиснуть челюсти. — Заткни, или я сейчас сам поднимусь и заткну! Шаги матери мгновенно ускорились. Скрипнула дверь в детскую, находившуюся прямо за стеной от каморки Астариона. Послышался её тихий, ласковый голос: «Тише, тише, мои хорошие, мама здесь…». Плач постепенно стих. Мать умела делать эту страшную, выматывающую вещь: она забирала чужую боль в себя, как губка впитывает грязную воду. Она вбирала их крик, страх, голод, и они затихали. Вот только отжимать эту губку было некому. Астарион закрыл глаза на несколько секунд. Но под веками он увидел то же самое: тот же потрескавшийся потолок, сырую комнатку. «Когда-нибудь я буду просыпаться в другом месте, — произнёс он про себя. — Где потолок будет идеальным. Белым. Где пахнет не плесенью, а дорогим парфюмом. Где не орёт отец, не плачут дети и не шаркает запуганная мать».  Снизу раздался резкий грохот. Что-то упало и разбилось вдребезги. Следом хлестнул голос отца — глухой, вибрирующий от злобы: — Сука криворукая! Повисла тишина. Спустя время раздался едва слышный голос матери. — Прости. Прости, я сейчас всё уберу. Астарион сел на постели, скинув ноги на холодный пол. Рубашка неприятно липла к лопаткам, и он стянул её через голову одним резким движением, отшвырнув на скомканную простыню. Его комната была крохотной: скрипучая койка, расшатанный стул и подобие письменного стола у мутного окна. Стол из тёмного дерева, с перекошенной ножкой, которую эльф сам чинил уже дважды: сначала подпирая стопкой старых газет, а затем деревянным клином. Но клин тоже треснул, и стол остался кривым. Вся его жизнь была такой же кривой, подпёртой чем попало и держащейся исключительно на честном слове. На столешнице лежали несколько украденных книг по праву, стопка исписанных бумаг и дешёвая чернильница с высохшими краями. Единственная настоящая роскошь в этой убогой каморке висела на стене. Зеркало. Овальное, в тяжёлой раме из потемневшего серебра. Подарок матери на его тринадцатый день рождения. Она копила на него полгода, выкупая по частям у старьёвщика: сначала саму раму, потом мутное стекло, а потом снова стекло, потому что первое случайно разбили грузчики. Узнав об этом, отец назвал её тупой дурой: «Полгода откладывала медяки на побрякушку, пока детям жрать нечего!». Но зеркало осталось. Астарион не дал его забрать. Не позволил продать или разбить в одну из тех чёрных ночей, когда отец крушил всё, до чего дотягивались его тяжёлые кулаки. Эльф берёг его, как зеницу ока. И не потому, что безмерно любил мать, хотя он испытывал к ней странную нежность. Всё-таки своё отражение он любил гораздо больше. Он шагнул к зеркалу. Пятнадцать лет. Лицо уже начало меняться, вытягиваться, теряя детскую мягкость и обретая хищные, благородные контуры того мужчины, которым он должен был стать. Высокие скулы, унаследованные от матери, обозначились резче. Линия подбородка заострилась. Губы были, пожалуй, слишком полными для мальчишки, но для взрослого мужчины они станут опасным оружием — Астарион уже сейчас интуитивно понимал это. Глаза — пронзительно голубые, яркие, с холодноватым блеском, которые достались ему от отца. Наверное, это было единственным, за что он мог бы быть ему благодарен. Непослушные серебристые кудри падали на лоб густой волной. Он привычным жестом заправил пряди за изящные, заострённые эльфийские уши, любуясь линией шеи. «Какой же я всё-таки красивый», — подумал он без тени кокетства. «Но красивый и нищий». Два этих слова всю его недолгую жизнь шли рука об руку, сковывая его, словно кандалы на одной цепи. Он твёрдо решил, что разобьёт эту цепь. — Астарион! Рёв отца заставил зеркало задрожать в раме. — Астарион, паршивец! Спустись сюда, живо, пока я сам за тобой не пришёл! И клянусь, тебе это не понравится! Угроза. Каждое утро в этом доме начиналось с угрозы. Астарион давно научился различать их тональность: были пустые, брошенные просто по привычке, и были настоящие, после которых приходилось вытирать кровь и убирать осколки мебели. Сегодняшняя звучала как пустая. Голос отца был ровным, без того истеричного надлома, который всегда появлялся после второй бутылки дешёвого вина. Отец был ещё трезв. Он со вздохом натянул вчерашнюю рубашку, другой чистой попросту не было, и начал спускаться по узкой деревянной лестнице, беззвучно шевеля губами.  Один. Два. Три. Он всегда считал ступени. Бессмысленный, невротичный ритуал. Жалкая попытка сохранить иллюзию контроля в доме, где никакого контроля не существовало в принципе.  Тринадцать. Четырнадцать. И вот показалась кухня. Сердце дома, если допустить, что у этого дома вообще есть сердце. Она была тесной, с низким закопчённым потолком и единственным окном, выходящим на грязную улицу. Стёкла здесь, казалось, не мыли с момента постройки — свет просачивался сквозь них нехотя, мутными серыми полосами, словно брезговал освещать это убожество. А освещать действительно было нечего: облупившиеся стены с потрескавшейся штукатуркой; чугунная плита с глубокой трещиной, кое-как стянутой ржавой проволокой; каменная раковина с несмываемым рыжим подтёком. Сквозь щели в раме внутрь проникал тошнотворный запах Нижнего Города: вонь рыбных лотков смешивалась с запахом заварки и подгоревшего хлеба. Астариону иногда казалось, что эта вонь въелась не только в дерево стола, но и в его собственную кожу. Что даже если он сбежит на край Фаэруна, этот запах гниющей рыбы и безысходности последует за ним. На полу, прямо у ножки перекошенного стола, лежали осколки. Та самая чашка с синим ободком. Единственная посуда, которая дожила до сегодняшнего утра без единой трещины. Мать уже стояла на коленях, торопливо собирая острые черепки. Её тонкие пальцы двигались быстро и механически. Она делала это не в первый и далеко не в последний раз. Отец сидел за столом, опираясь локтями о столешницу. Аэлгард Анкунин. Чистокровный эльф. Природа создала его безупречным, наделив той ледяной аристократичной красотой, которой так славился их народ. Прямой нос, точёные скулы, идеальная линия подбородка и пронзительные голубые глаза. Серебристые волосы, которые у эльфов служат признаком породы, а не старости, были небрежно отброшены назад. Даже сейчас, сидя в засаленной рубахе, с руками, покрытыми мелкими шрамами от игл, он оставался красивым. Красивым, как уцелевшая фреска на стене выгоревшего дотла храма. Только вот вся эта красота была лишь пустой оболочкой. Желчь, зависть к чужому богатству и дешёвое пойло сожрали его изнутри, превратив нутро в гниющие руины. Астарион смотрел на отца и с ужасом видел в нём собственное будущее. Те же скулы. Те же глаза. Та же серебряная копна волос. Но если он останется здесь, то однажды проснётся и обнаружит, что вместо амбиций и яростного желания жить внутри осталась только пустота. Смирение неудачника, жалкая злоба на весь мир и готовность срывать её на тех, кто слабее. «Я лучше перережу себе горло, чем стану таким, как ты», — холодно подумал он. — Чего застыл у дверей? Сядь, — бросил Аэлгард, даже не удостоив сына взглядом. Эльф молча выдвинул стул и сел. Перед ним стоял привычный, осточертевший завтрак: кружка едва тёплого, водянистого чая, ломоть вчерашнего, каменного хлеба и кусок овечьего сыра, уже успевшего обветриться по краям. — К десяти придёт Вирелия, — сказал отец, брезгливо разглядывая грязь под своими ногтями. — Последняя примерка перед её свадьбой. Ты примешь её. Астарион замер, так и не донеся кружку до губ. — Я? — Ты оглох за ночь? — Нет, но я не… — Ты не что? — Аэлгард наконец поднял голову. В его прищуренных глазах блеснуло то самое прицельное выражение, которое Астарион научился распознавать в раннем детстве. Так смотрит хищник, выбирая, куда лучше ударить. — Ты не портной? Или, может, ты не мой сын? Слишком хорош для того, чтобы ползать с сантиметром вокруг жирной торговки? «Да, чёрт возьми. Я слишком хорош для этой гнусной работы. Для этого пропахшего гнилью ателье. И уж точно слишком хорош для тебя». Но вслух он этого не произнёс. Спорить с отцом было бесполезно. Аэлгарда не интересовали ни чьи-либо чувства, ни чужое мнение. Мир должен был вращаться исключительно вокруг его персоны. — Я просто хотел сказать, что у меня были... другие планы на утро, — тщательно подбирая слова, ответил Астарион. Отец откинулся на спинку стула. Его губы скривились в издевательской усмешке.  — Планы, — протянул он. — Посмотрите на него. У всех в этом доме планы. Один я горблюсь с рассвета до заката, чтобы вы не сдохли с голоду.   Он резко повернул голову к жене, которая замерла у раковины: — Слышишь, Тилисса? У твоего выродка, видите ли, планы! Тилисса промолчала. Она стояла спиной к столу, и Астарион видел лишь, как её худые плечи судорожно напряглись под тонкой тканью платья. Она была маленькой, хрупкой эльфийкой с узкими запястьями. Её длинные, изящные пальцы были созданы для игры на лютне, но теперь они лишь быстро и точно вышивали сложные узоры на манжетах, которые Аэлгард потом без зазрения совести выдавал за свою работу. У неё было узкое лицо с мягкими чертами. Волосы были серебристые, убранные в тугой пучок. А на левой скуле, цвёл свежий, желтеющий синяк. — К чёрту твои планы, — отрезал Аэлгард, возвращая взгляд к сыну. — Вирелия платит десять золотых за это уродливое платье. Десять золотых, Астарион! Это два месяца аренды за эту дыру. Это жратва на всю ораву, которую твоя мать мне наплодила. Наплодила. Астарион сжал ручку кружки с такой силой, что та едва не треснула. Как будто Тилисса сама решила родить Илларию и маленького Рэндала. Как будто не Аэлгард вваливался в спальню пьяным посреди ночи, а она просто не смела сказать ему «нет». — Хорошо, — ровным, безэмоциональным голосом ответил белокурый эльф. — Я приму её. Аэлгард удовлетворённо хмыкнул и снова уткнулся в свой чай. В дверном проёме показался Рэндал. Пятилетний эльфёнок стоял босиком на холодном полу, в рубашке, доходящей ему до колен. Его серебристые волосы торчали во все стороны. На руках он, пыхтя от тяжести, держал Илларию, крепко обхватив сестру за пухлый живот. Девочка уже не ревела, но её глаза были красными, а нижняя губа всё ещё обиженно дрожала. — Ма-а-ам, она хочет кушать, — тихо произнёс Рэндал, боязливо косясь на отца. — Сейчас, моё солнышко, — Тилисса тут же оказалась рядом, перехватив малышку. Аэлгард даже бровью не повёл. Тилисса подошла к столу и поставила перед Астарионом крошечную тарелку с тонко нарезанным яблоком.  — Ты такой бледный сегодня, сынок, — шёпотом произнесла она, с тревогой вглядываясь в его лицо. — Снова не спал из-за духоты? Скушай яблочко, наберись сил. — Я нормально спал, — коротко ответил он, избегая её взгляда. — Он не бледный, он просто ленивый кусок дерьма, — проворчал Аэлгард, откусывая сыр. — Он не лентяй, — вдруг тихо, но отчётливо произнесла Тилисса. Аэлгард перестал жевать. Он медленно повернул голову и посмотрел на жену, не сказав ни слова и не издав ни единого звука. Отец просто смотрел на неё своим пронзительным взглядом.  Тилисса съёжилась, опуская глаза в пол.  — Я... я просто имела в виду, что он много помогает тебе с заказами... — сбивчиво забормотала она, прижимая к себе Илларию так крепко, что девочка возмущённо пискнула. — Много помогает, — с ядовитой издёвкой процедил отец, превращая эти слова в грязное оскорбление. — Пока я рву жилы ради десяти золотых, он мне, оказывается, помогает. Дармоед.  Астарион взял дольку яблока. Он совершенно не хотел есть, желудок скрутило от подступающей тошноты. Но эльф знал: если он не съест это яблоко, мать будет корить себя весь день, решив, что она снова сделала что-то не так. Он едва успел проглотить сухой, безвкусный кусок, как стул отца с мерзким скрежетом отодвинулся. — Долго ты ещё будешь жевать? — рявкнул Аэлгард, нависая над столом тяжёлой, давящей глыбой. — Жрёшь, как лорд на приёме! Живо проглатывай и марш вниз! Ткань сама себя не раскроит.  

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

Вирелия ввалилась в ателье ровно в десять, принеся с собой шум, суету и удушливый шлейф сладких духов. Она была пухлой, краснощёкой девицей с громким, бесцеремонным смехом, от которого, казалось, сотрясалась пыль на полках. Дочь зажиточного мясника с улицы Медных Крюков, она выходила замуж за владельца бакалейной лавки и по этому случаю вела себя так, словно ей предстояло венчание с самим Великим Герцогом. На ней было платье из дешёвого, кричаще-красного шёлка, которое трещало на её пышных формах, но Вирелия носила его с такой железобетонной уверенностью, словно это был тончайший эльфийский бархат. Ателье «Дом благородного кроя Анкунина» — название, придуманное отцом в приступе пьяного тщеславия, — располагалось на первом этаже их дома, тремя выщербленными ступенями ниже уровня мостовой. Это было тесное, вечно полутёмное помещение. Единственное окно было почти полностью забаррикадировано рулонами дешёвой шерсти и сукна. В углу одиноко стоял выцветший деревянный манекен со сколотым плечом. Вдоль стены тянулось огромное зеркало с уродливой трещиной наискосок, а в центре громоздился массивный стол для кроя, вечно заваленный обрезками ниток, тупыми мелками и кусками грубой ткани. — Ох, ну наконец-то! — воскликнула Вирелия, небрежно сбрасывая с плеч шаль и бросая её прямо на раскройный стол. — Где мастер Аэлгард? Скажи ему, что невеста прибыла! И пусть поторопится, у меня сегодня ещё выбор цветов для банкетного зала! Астарион, стоявший у манекена, замер с зажатыми в губах булавками. Он ничего не ответил, лишь привычно вжался в тень, предпочитая молча переждать этот ураган эмоций, пока отец выходил из подсобки. Надо было отдать Аэлгарду должное: в присутствии клиентов он преображался до неузнаваемости. Те самые руки, которые по ночам в слепой ярости крушили посуду и оставляли багровые пятна на лице жены, сейчас двигались иначе — плавно, бережно, даже с какой-то театральной элегантностью. — Ну-с, госпожа Вирелия, — Аэлгард расплылся в безупречно обаятельной улыбке. — Вы сегодня просто ослепительны. Если жених увидит вас в этом шёлке до алтаря, боюсь, он потеряет рассудок от такой красоты. Вирелия довольно хохотнула, кокетливо шлёпнув портного по плечу. — Ох, Аэлгард, ну вы и скажете! Она поправила выбившуюся из причёски прядь, а затем её цепкий взгляд скользнул за спину мастера и остановился на Астарионе. — А мальчишка-то у вас как вымахал. Боги, ну и красавец растёт! — она цокнула языком, разглядывая юношу с откровенным любопытством. — С такими глазищами и скулами он вам половину девок в Нижнем Городе до слёз доведёт, помяните моё слово! Мышцы на челюсти Аэлгарда напряглись. В его голубых глазах на долю секунды полыхнула уязвлённая, жгучая зависть — эгоистичный эльф физически не выносил, когда восхищались кем-то, кроме него самого. Он хотел быть единственным солнцем в этой комнате. Виртуозно проигнорировав её реплику о сыне, Аэлгард резко перетянул внимание обратно на себя. — Только правду говорю, госпожа. Повернитесь-ка… — его длинные пальцы уверенно и по-хозяйски скользнули по плотному шёлку, очерчивая изгиб её бедра с той интимной откровенностью, которую портному прощают, а мужчине — нет. — М-м-м… Какая фигура. Грех прятать такую красоту за лишними складками.   Астариону стало физически тошно. Он стоял, машинально перебирая булавки, и чувствовал привкус горькой желчи. Дело было вовсе не в пошлом флирте с дочерью мясника. Настоящая тошнота подступала от осознания: в этой фальшивой, приторной улыбке отца юноша с леденящим ужасом узнавал свою собственную. Ту самую, которую он сам всё чаще надевал, словно удобную маску.   Он ведь делал то же самое. Когда сутками шлялся по грязным переулкам Нижнего Города, очаровывая трактирщиц ради куска пирога. Когда цеплял взглядом дочерей зажиточных купцов у ворот Верхнего Города, пуская в ход изящный наклон головы, взгляд из-под ресниц и бархатный голос, чтобы выудить у них золотую монету. Ему было всего пятнадцать, но он уже прекрасно усвоил урок улиц: его лицо — это безотказное оружие.   «Я не такой, как он, — убеждал себя Астарион, агрессивно вонзая булавку в подушечку для игл, едва ни проколов палец. — Я пользуюсь этим, чтобы однажды выбраться из грязи. А он — лишь чтобы потешить своё вонючее самолюбие. В этом есть разница. Ведь есть же?»   — Астарион, мальчик мой, подойди-ка сюда, — голос Аэлгарда внезапно стал мягким. Он обернулся к сыну, мастерски разыгрывая перед клиенткой спектакль любящего и заботливого отца. — Помоги мне выровнять край подола. Белокурый эльф стиснул зубы, но покорно приблизился. — Боги, ну до чего славный мальчишка! — Вирелия всплеснула руками, не в силах сдержать восторга. Она бесцеремонно потянулась к Астариону, и прежде, чем он успел отстраниться, её пухлые пальцы с дешёвыми перстнями впились в его бледные щёки. Ногти больно царапнули нежную кожу. — Ой, вы только поглядите на эти ямочки! Просто загляденье! Внутри Астариона всё вскипело от брезгливости, но он заставил себя не отшатнуться. Губы сами собой растянулись в безупречной, обезоруживающей улыбке — той самой, отцовской.  — Вы мне льстите, госпожа, — промурлыкал он, аккуратно отстраняя её руки от своего лица. — Любая красота меркнет рядом с сиянием счастливой невесты. Вирелия раскраснелась и заливисто рассмеялась, обмахиваясь ладонью. А Аэлгард, стоявший в двух шагах, заметно побледнел. То, что пятнадцатилетний щенок так легко, одним взглядом и парой фраз украл его личный триумф, выводило эгоистичного эльфа из себя. Отец резко шагнул вперёд, намеренно заслоняя собой сына. — Всё, Астарион, не путайся под ногами, — процедил Аэлгард, с трудом сдерживая ярость. — Иди разбери сукно в дальнем углу. Ты здесь больше не нужен. Остаток утра потянулся мучительно медленно. Астарион послушно отошёл к залежам грубой ткани, сортируя обрезки. Спиной он ощущал на себе взгляд отца, полный ненависти. Аэлгард из кожи вон лез, чтобы вернуть безраздельное внимание клиентки: он рассыпался в льстивых комплиментах, поправлял невидимые складки на её талии и шутил так громко, что у Астариона начинала пульсировать боль в висках. Примерка завершилась только ближе к полудню. Вирелия уплыла, оставив на столе десять золотых монет. Отец медленно подошёл к столу. Пересчитал монеты, взвесил их на ладони и с тихим, приятным звоном ссыпал в карман брюк. Маска услужливого мастера мгновенно испарилась, обнажив привычную отчуждённость. — Я ухожу, — сухо отчеканил Аэлгард, грубым движением стаскивая через голову рабочий фартук. — На рынок. Нужно забрать перламутровые пуговицы для дома Дантело. Он швырнул фартук на спинку стула и повернулся к сыну. — Ты пока подшей подол на том платье. Но учти, виссон этот дорогой. Это заказ для жены префекта. Не вздумай испортить. Понял меня? — Понял. —  выпрямился Астарион, стряхивая с пальцев налипшие нитки. Аэлгард шагнул ближе, нависая над эльфом. — Если дёрнется рука — я с тебя шкуру сдеру. Живьём. Знай это. Затем Аэлгард развернулся и вышел. Дверь с металлическим лязгом захлопнулась, отрезая полутёмное ателье от уличного шума. Астарион остался один. В спёртом воздухе всё ещё висел приторный шлейф духов Вирелии, но взгляд эльфа был намертво прикован к главному столу для кроя. Там лежала она. Ткань. Расправленная, пугающе безупречная.Тончайший амнийский виссон. В мутном свете, с трудом пробивавшемся сквозь заляпанное окно, он казался чужеродным артефактом, случайно забытым в этой пропахшей гнилью и клеем норе. Материя светилась изнутри глубоким, благородным переливом, меняя оттенок от тягучего тёплого мёда до ослепительной латуни при малейшем колебании воздуха. Астарион осторожно провёл кончиками исколотых пальцев по краю отреза. Ткань была невесомой и гладкой, как вода, скользящая сквозь пальцы. Такой тканью торговали только в охраняемых лавках Верхнего Города. Аэлгард вырвал этот заказ чудом, через десятые руки, и теперь трясся над ним, как над величайшим сокровищем. Это платье было ключом к богатой клиентуре, к деньгам, к иллюзии совсем другой жизни.  Ткани было отмерено ровно на подол — ни единого дюйма про запас. Ни права на малейшую ошибку. Астарион работал аккуратно. Он ненавидел это ремесло, но у него были безупречные отцовские руки и глазомер. Он обмётывал край мелким, ровным стежком и уже почти закончил, когда с потолка, прямо над его головой, раздался оглушительный грохот. Следом — пронзительный детский плач. Рэндал снова что-то опрокинул. От неожиданности Астарион вздрогнул. Его пальцы, сжимавшие тяжёлые портняжные ножницы, дёрнулись в сторону. Остро заточенные лезвия сомкнулись не под тем углом. Звук был пугающе тихим. Мягкое, почти шёлковое «вжик» и эльф замер. Он перестал дышать, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Медленно он приподнял край ткани, оценивая масштаб катастрофы. Разрез шёл наискосок через весь подол. Пятнадцать сантиметров чистого, непоправимого ущерба. Заштопать невозможно — на гладком виссоне любой, даже самый искусный шов будет кричать о себе. Спрятать в складки нельзя — ткани впритык. Списать на заводской брак не выйдет — отец лично проверял отрез час назад. «Я пропал… Он меня убьёт». Аэлгард вообще никогда не бросал слов на ветер, когда дело касалось наказаний. Холод потёк от затылка вниз по позвоночнику. Астарион слишком хорошо знал, что его ждёт. Это не десять золотых за наряд дочери мясника. Этот амнийский шёлк стоил в десятки раз дороже. Это был билет отца в лучшую жизнь. За такое Аэлгард не просто изобьёт его. Он переломает ему кости. Мысли метались в голове лихорадочным роем. Купить новый отрез? Денег нет. Умолять мать? У неё нет ни единого лишнего медяка. Признаться отцу с порога? Проще сразу вскрыть вены этими же ножницами. Оставалось только одно. Украсть. Он точно знал, где взять виссон. «Дом Орелли» — элитное ателье в трёх кварталах отсюда, на границе с Верхним Городом. Там всегда держали запас дорогих тканей. Вопрос заключался лишь в том, как пробраться в подсобку днём. Не давая себе времени на сомнения, Астарион скомкал испорченный подол, засунул его в самый дальний ящик стола и закидал обрезками грубой шерсти. Сорвал с себя фартук и выскочил на улицу.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

Нижний Город плавился в полуденном зное. Узкие улицы, зажатые между кривыми фасадами, задыхались от пыли. Вонь рыбьей требухи, лошадиного навоза и пережаренных дешёвых пряностей оседала в лёгких тяжёлым осадком, мешая дышать. Астарион шёл быстрым, пружинистым шагом, ловко скользя сквозь потную толпу. Чем ближе он подбирался к границе Верхнего Города, тем шире расступались мостовые. Зловоние трущоб постепенно отступало, сменяясь тонким, дразнящим ароматом жасмина из-за высоких оград. «Дом Орелли» занимал добротное двухэтажное здание из светлого камня на углу. В огромной витрине красовалось платье бирюзового цвета. Парадная дверь была распахнута, у входа лениво дремал откормленный бежевый мастиф. Астарион нырнул в переулок, огибая здание. Задний дворик оказался узким, доверху заставленным пустыми ящиками из-под импортного сукна. Нужная дверь виднелась в самом конце: сколоченная из плотной древесины, с массивным металлическим кольцом и засовом. Эльф быстро огляделся, подскочил к ней и с силой навалился плечом. Дерево даже не скрипнуло. Он толкнул сильнее, чутко прислушиваясь к металлическому лязгу по ту сторону. Засов определённо ходил свободно. Если аккуратно поддеть его узким лезвием ножа... — Она не заперта, — внезапно раздался звонкий девичий голос прямо у него за спиной. Астарион резко обернулся, пряча руку с лезвием за спину. Девочка. Эльфийка, примерно его ровесница. Хрупкая, с копной непослушных чёрных кудрей, которые лезли ей в лицо. На переносице была россыпь веснушек, а вздёрнутый нос придавал ей слегка надменный вид. Она смотрела на него пристально, чуть прищурив тёмные глаза. Незнакомка изучала его с интересом, словно он был занятным жуком, посаженным в стеклянную банку. Девочка сидела на пустой винной бочке, беззаботно болтая ногами в воздухе. На ней было баснословно дорогое платье из светлого шёлка с тончайшей ручной вышивкой. Однако сейчас этот шедевр портняжного искусства выглядел плачевно: подол перепачкан уличной грязью, ткань измята, а на левом манжете с корнем вырвана блестящая пуговица. Вид у аристократки был такой, будто она долго и упорно продиралась сквозь колючую живую изгородь. — Ты ещё кто такая? — удивлённо спросил Астарион, напрягаясь всем телом. — А ты? — она насмешливо склонила голову к плечу. — Я первый спросил. — Селвария, — без тени смущения представилась девчонка. — Селвария Вальмонт. А ты что тут забыл, юный взломщик? — Ткань понадобилась, — нехотя буркнул белокурый эльф, отводя взгляд в сторону. И в ту же секунду мысленно обругал себя последними словами. Какого дьявола он вообще оправдывается перед случайной незнакомкой? — Какая именно? — Золотой виссон. — О-о-о, — Селвария вытянула губы трубочкой. — Это очень дорого. — Представь себе, я в курсе расценок. Именно поэтому я топчусь у чёрного хода, а не выписываю чек у главного прилавка. Девочка заливисто рассмеялась, оценив его ядовитый сарказм. — Ясненько, — она легко спрыгнула с деревянной крышки бочки, отряхивая пострадавший шёлк. — Тебе нужно дёрнуть ручку вверх и резко на себя. Я уже целый час тут торчу, наблюдаю. Местные мастера слишком ленивы, чтобы починить петли, так что сами её так дёргают. — Ты сидишь в грязном переулке час и просто смотришь на деревянную дверь? — недоверчиво нахмурился Астарион. — Совсем заняться нечем? — Я поссорилась с матушкой, — Селвария раздражённо накрутила на палец чёрный локон. — Из-за наряда. Она требует, чтобы на вечерний приём к герцогу я надела розовое. А меня от розового цвета тошнит уже. Надоел он мне. И вот я развернулась и сбежала из кареты. Идти в этих трущобах мне особо некуда, — она обвела задний двор изящным жестом. — Так что я просто сижу на бочке и смотрю, как симпатичный мальчик с ножом ломится в чужую подсобку… Давай уже, открывай. Он послушался. Схватился за металлическое кольцо, с силой потянул вверх и резко дернул на себя. Дверь с протяжным скрипом поддалась, впуская их внутрь. Оказавшись за порогом, Астарион остолбенел. Это помещение даже язык не поворачивался назвать подсобкой. «Дом Орелли» хранил свои сокровища с поистине королевским размахом. Стены были обиты панелями из кедра, отпугивающими моль, а в воздухе стоял тонкий аромат лаванды и сандалового дерева. Никакой сырости или уличной пыли. Огромные рулоны драгоценных тканей покоились на длинных, идеально отполированных стеллажах, каждый бережно обёрнут в плотную бумагу и снабжён каллиграфически подписанной биркой.   Глаза Астариона быстро привыкли к полумраку. Он лихорадочно скользил взглядом по аккуратным рядам. Бархат, тафта, шёлк... Вот оно.  «Виссон, золотой, Амн». Третья полка сверху. Эльф встал на цыпочки, осторожно стянул тяжёлый рулон на край стола и размотал ткань. Идеальное совпадение. Глубокий, искрящийся золотой цвет, переливающийся даже в скудном свете хранилища. Ему нужен был лишь небольшой кусок, сантиметров сорок, чтобы спасти свою шкуру. Он вытащил нож, быстро отмерил нужную длину на глаз и уверенно резанул острым лезвием по нежной ткани. — Эй! — внезапно грохнул бас откуда-то из глубины главного торгового зала. Послышались шаги, стремительно приближающиеся к кладовой. — Кто там шуршит в хранилище?! А ну стоять на месте! Астарион скомкал отрезанный кусок, сунул его глубоко за пазуху рубашки и метнулся к выходу. Селвария всё ещё стояла на заднем дворе, но её тёмные глаза теперь были круглыми от вспыхнувшего азарта. — Ходу! — рявкнул он, хватая её за запястье. И они побежали. Астарион знал изнанку Нижнего Города как свои пять пальцев. Он знал каждую зловонную подворотню, каждый тупик и проходной двор. Эльф бежал на чистых рефлексах, утягивая за собой Селварию. К его удивлению, девчонка не визжала, не требовала отпустить её и не спотыкалась. Она неслась следом, намертво вцепившись в его ладонь, лишь её дорогие туфельки гулко стучали по брусчатке. Позади нарастал тяжёлый топот. — Держи ворьё! Стража! — закричал подмастерье, размахивая руками. Астарион вильнул в узкую щель между двумя тавернами — проход был таким тесным, что взрослый мужчина застрял бы в нём намертво. Селвария протиснулась следом, с тихим треском разодрав рукав о торчащий гвоздь. Они вывалились в глухой внутренний двор. Впереди ржавела старая пожарная лестница. — Наверх! — скомандовал он. — Ты шутишь?! Я в платье! — Жить хочешь — лезь! И она полезла. Быстро, по-кошачьи цепко, задрав подол грязного шёлка выше колен. Астарион взлетел следом. Старый металл пожарной лестницы жалобно скрежетал под их весом, оставляя на вспотевших ладонях рыжие следы от ржавчины. Они преодолели последние ступени, перевалившись через невысокий каменный парапет, рухнули на плоскую, раскалённую за день крышу. Поверхность была щедро усыпана сухим голубиным помётом и острыми осколками битой черепицы, но сейчас это не имело никакого значения. Они лежали на спине, прижимаясь лопатками к горячему камню, и жадно, со свистом хватали ртом пыльный воздух. Грудная клетка Астариона ходила ходуном, сердце билось где-то в самом горле, отдаваясь гулким стуком в ушах. Внизу, во дворе, бушевал подмастерье. Раздалась отборная ругань, затем глухой звук яростно пнутого деревянного ящика. Астарион затаил дыхание, напряжённо вслушиваясь. Наконец, шаги стали удаляться, пока совсем не стихли. Селвария повернула голову в его сторону. Чёрные кудри прилипли к её взмокшему лбу и щекам. Изысканное платье было окончательно и бесповоротно уничтожено: левый рукав разорван по шву, на ободранном колене выступила кровь, а бледная щека была перепачкана чёрной сажей. Но её глаза буквально сияли от восторга. — Боги... — выдохнула она, пытаясь усмирить сбившееся дыхание. — Это... это было просто потрясающе! Астарион смотрел на неё. На разодранный шёлк, на сажу, на этот безумный блеск в глазах. И внезапно, сквозь страх и ужас перед отцом — звонко рассмеялся. Впервые за очень долгое время. — Ты полоумная. — заявил он, смахивая пот со лба. — А ты вор, — ответила она, широко улыбаясь. — Вообще-то, теперь ты моя соучастница, госпожа Вальмонт. Если стража поймает нас, сидеть в темнице будем вместе. Селвария фыркнула, ничуть не испугавшись перспективы, и ловко села, обхватив руками сбитые колени.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

Они устроились на самом краю крыши, беззаботно свесив ноги вниз. Под ними раскинулся Нижний Город — бесконечное, бурлящее море покосившихся черепичных крыш, дымящих печных труб и натянутых верёвок с серым от копоти бельём. Солнце медленно клонилось к горизонту, заливая город тёплым золотистым светом, в котором даже эти уродливые трущобы казались не такими уж и безнадёжными. — Знаешь, я вообще-то могла бы купить тебе этот виссон, — задумчиво произнесла Селвария, слизывая крошечную каплю крови с ободранной ладони. — Ты хоть представляешь, сколько он стоит? — Астарион изогнул бровь. — Тридцать золотых за небольшой кусочек. Это же очень редкая ткань. Она не гадала. Она знала точную цену так же хорошо, как Астарион знал стоимость буханки чёрствого хлеба. — У меня нет тридцати золотых, — сухо ответил белокурый эльф, отводя взгляд. — Зато у меня есть. — Она безразлично пожала плечами, словно речь шла о паре медяков. — Ну, не прям в кармане, но вообще. Мой папочка — советник, он заседает в парламенте Верхнего Города. Для него тридцать золотых — это сущая мелочь. Так… на чай кучеру. — А для меня это пять месяцев жизни, — с горечью выплюнул Астарион, чувствуя, как внутри снова сворачивается колючий, ядовитый клубок зависти. — Так зачем тебе вообще понадобилось его красть? Рисковать из-за куска ткани? —  Селвария внимательно посмотрела на его напряжённое лицо. И он рассказал. Сам не зная почему. Выложил всё девчонке, которую знал от силы полчаса. Он умолчал о багровых синяках на лице матери и о том, как отец выбивал из него покорность, но рассказал про ателье, про испорченный подол, про важный заказ и про то, что с ним сделает Аэлгард, если увидит рваную ткань.  Селвария слушала поразительно тихо. Она не перебивала, не закатывала глаза и не пыталась утешать его дурацким, фальшивым: «Ах, какой ужас, бедный мальчик». — Ясно, — кивнула она, когда он замолчал. — Ткань ты добыл. Что теперь? — Вернусь в мастерскую до прихода отца, подменю испорченный кусок, подошью подол. Он ничего не заметит. — А если всё-таки заметит? — Не заметит. Я сделаю всё идеально... У меня… у меня нет выбора. Разговор постепенно перетёк в другое русло. Они просидели на крыше до самых сумерек, наблюдая, как небо выцветает из яркого оранжевого в глубокий, чернильно-синий цвет. Внизу, в запутанном лабиринте улиц, один за другим зажигались тусклые масляные фонари. Теперь говорила Селвария. Она рассказывала о своей золотой клетке. О матери, помешанной на репутации и светских раутах, для которой собственная дочь была лишь красивой, породистой куклой на витрине. Об отце, который измерял родительскую любовь политическим влиянием и полезными связями. — Она хочет, чтобы я была безупречной, — с горечью говорила девочка, глядя на темнеющий горизонт. — Идеальная осанка, идеальная улыбка, всегда правильные слова в разговоре с нужными людьми. А я не кукла. Я задыхаюсь там. Я хочу быть собой. Она говорила это с такой жгучей обидой, что Астариону хотелось нервно рассмеяться ей прямо в лицо. Её проблемы казались ему такими ничтожными, такими нелепыми по сравнению с тем вязким адом, в котором выживал он. Однако он не рассмеялся. И не стал язвить в духе: «Радуйся, что тебя не бьют сапогом в живот по утрам». Он просто промолчал. Сидя на этой грязной крыше, он вдруг отчётливо понял одну вещь: боль нельзя взвесить на весах. Селварии было тошно в её шёлковом, благоухающем розами аду, ему — в плесневелом и пропахшем гнилью. И обе эти клетки были для них одинаково реальными и тесными.   — Тебе не пора домой, госпожа? — тихо спросил он, когда на небе появились первые звёзды. — Наверное, пора. — Она вздохнула, но не сдвинулась с места. — А тебе? — А мне пора было ещё три часа назад. Холодок первобытного страха снова скользнул по позвоночнику Астариона, напомнив о реальности. Они осторожно спустились по хлипкой лестнице и вышли к тускло освещённому перекрёстку. С реки потянул свежий вечерний ветер, принеся с собой запах соли и мокрых водорослей. — Мне понравилось, — вдруг сказала Селвария, смело глядя ему прямо в глаза. — Бегать по крышам. Прятаться от стражи. Воровать виссон. — Тебе так понравилось быть воровкой? — он изогнул светлую бровь, пряча за иронией неловкость от прощания. — Мне понравилось чувствовать себя живой. А не сидеть в четырёх стенах и ждать, пока меня выгодно продадут замуж за какого-нибудь старикашку. Кстати, как тебя зовут, воришка? Я ведь так и не спросила. — Астарион. — Астарион, — она повторила его имя и улыбнулась. — Красиво. Тебе очень подходит. Ну, до скорой встречи, воришка. Она развернулась и пошла прочь, легко ступая по брусчатке. Чёрные кудри подпрыгивали в такт шагам. На углу она обернулась, махнула ему изящной, перепачканной в саже рукой, и окончательно исчезла в вечернем тумане. Астарион остался под качающимся фонарём. Он прижал ладонь к груди, чувствуя под тонкой рубашкой гладкий, согретый теплом его тела виссон. Этот безумный день был самым странным и, возможно, самым хорошим за его жизнь. А затем он поднял взгляд на башенные часы вдалеке. Стрелки неумолимо показывали поздний час. Он сорвался с места и побежал так, как не бегал даже от стражи. С каждым пройденным кварталом улицы становились всё темнее и грязнее. Тонкий запах жасмина сменился привычной, удушающей вонью нечистот. Он летел по переулкам, задыхаясь, пока не выскочил к своему дому. Дом стоял тёмным и зловещим. Свет горел лишь в одном крошечном окне на первом этаже. Он толкнул входную дверь, молясь всем богам, чтобы его не заметил отец. Постарался сделать это максимально бесшумно, но старые петли, как назло, истошно взвизгнули, словно сам дом с наслаждением сдавал его с потрохами. Астарион сглотнул вставший в горле ком и шагнул в полумрак коридора. Аэлгард ждал его там, заслоняя проход. — Где ты шлялся? — Гулял, — выдохнул Астарион. Язык во рту мгновенно онемел, перестав слушаться.   — Гулял, — насмешливо передразнил Аэлгард. — Полдня. Я оставил тебе работу. Ушёл. Вернулся — тебя нет. Платье не подшито. А ты, значит, у нас гулял.   Работа не сделана. Значит, отец не стал заглядывать в дальний ящик стола. Он ещё не знает о разрезанном виссоне. Буря разразится только утром. А сейчас Аэлгард просто взбешён актом неповиновения. Тем фактом, что мир смеет крутиться не по его строгим правилам, и тем, что единственный эльф, на котором можно безнаказанно сорвать накопившуюся злость, стоит прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки. — Отец, я просто… Удар. Аэлгард не стал пачкать руки, сжимая кулак. Он ударил открытой ладонью, вкладывая в эту пощёчину вес всего своего массивного тела. Пол ушёл из-под ног, и Астарион отлетел в сторону, с хрустом впечатавшись виском в острый край дверного косяка. Боль пришла не сразу. Сначала был только белый свет перед глазами и оглушительный, пронзительный звон в ушах. А затем висок взорвался пульсирующим огнём. Он осел на грязный пол, прижав ладонь к голове. Пальцы тут же стали мокрыми и липкими. Старое дерево косяка рассекло тонкую кожу до самой кости, и кровь щедро, горячими ручьями залила левый глаз, ослепляя. — Аэлгард! — раздался истошный, полный паники крик сверху. — Аэлгард, нет! По деревянной лестнице бежала Тилисса. Босая, в одной лишь тонкой ночной рубашке, с растрёпанными волосами. Она бросилась вперёд, отчаянно встав между нависшим мужем и скорчившимся на полу сыном. Это был самый безумный и самый бесполезный поступок, который Астарион когда-либо видел в своей жизни. — Не смей его трогать! — её голос срывался на истеричный визг. Она крупно дрожала всем телом, как осиновый лист, но не отступила. — Не смей! Он же твой сын! — Пошла прочь, дрянь, — рявкнул Аэлгард. — Нет! Сам уйди! Оставь нас в покое. Ленивый взмах руки. Аэлгард ударил её тыльной стороной ладони по лицу, просто и обыденно сметая преграду со своей дороги. Тилисса пошатнулась, с силой ударилась хрупким плечом о стену и мешком осела на пол. Она не закричала. Даже не заплакала. Она лишь медленно, словно во сне, прижала ладонь к стремительно краснеющей щеке и подняла на мужа абсолютно пустой, выпотрошенный взгляд. Астарион сидел на полу, привалившись спиной к косяку. Кровь уже пропитывала воротник рубашки, густыми каплями падала на грязные доски коридора. Он смотрел на мать, безвольно вжавшуюся в стену. Смотрел на холодное, красивое лицо отца. И в этот момент что-то внутри него громко, непоправимо треснуло. Как то самое стекло в дешёвом зеркале. Трещина, которую не видно с первого взгляда, пока не посмотришь на неё под правильным углом. «Я ненавижу тебя, — мысль была ясной и чёткой. — Я ненавижу тебя. Ненавижу. Будь ты проклят, ублюдок».   Тилисса попыталась подползти к сыну, дрожащими руками потянувшись к его окровавленному лицу, чтобы осмотреть рану. Но Астарион грубо отстранил её руки. Он не хотел её жалости. Сейчас эта жалкая, бессильная забота вызывала в нём только раздражение.   Он не произнёс ни звука. Сцепив зубы, с трудом поднялся на дрожащие ноги. Не глядя на отца, он повернулся и молча пошёл вверх по лестнице.  Один. Два. Три.  Четырнадцать ступеней. Каждый шаг отдавался глухим, тупым ударом в расколотом черепе. Эльф вошёл в свою тесную каморку и плотно закрыл дверь. Рухнул на скрипучую койку прямо в одежде. Тяжёлые капли крови падали с его подбородка на серую простыню, расцветая тёмными, расплывающимися пятнами, похожими на уродливые созвездия. За тонкой стеной испуганно захныкала проснувшаяся от криков маленькая Иллария. И тут же раздался серьёзный, совсем не детский шёпот пятилетнего Рэндала: «Тише, тише, Илли, не плачь. Я здесь. Тише».   Астарион прижал кусок грубой тряпки к виску, тихо шипя сквозь зубы от обжигающей боли. Шрам останется. Он знал это с такой же твёрдой уверенностью, с какой знал, что отец завтра снова напьётся, а мать снова будет покорно собирать осколки посуды. Шрам останется навсегда на тонкой коже, у самой линии роста волос. Его личная, уродливая метка. Напоминание о том, кто он. Белокурый эльф лёг на спину и уставился в потолок: на знакомую трещину, на карту несуществующей страны. «Я выберусь отсюда, — беззвучно, двигая одними пересохшими губами, поклялся он. — Я выберусь. И я заберу их всех. Маму, Илларию, Рэндала. Я заберу их, и мы никогда, слышишь, никогда сюда не вернёмся».