ласковый шёлк

А потом Кауфмо и Риббит рассеялись. По очереди.

***

«Ждать или не ждать? Нужно понять:

Как поступить

опять?»

***

Джекс помнил, как отчаянно ходил по коридору с комнатами. Как стоял у их дверей, вглядываясь в перечёркнутые изображения своих друзей, и внутри него что-то ломалось, но он не позволял себе это чувствовать. Вместо этого он нашёл того, на кого можно было вылить злость. Ему было плевать, что почувствует она.

Ему было больно нести это в одиночку.

— Чёрт! Это всё ты виновата, это всё из-за тебя, — надрываясь вопил он. Её лицо побледнело и стало напоминать белый лист бумаги. Джекс подбежал к ней в плотную и со всей яростью начал трясти её за плечи. Её мягкие и тёплые кукольные плечики. — Если бы ты не была такой... — он даже не знал, что хотел ей сказать. Слова сыпались сами, острые, как осколки. — Если бы ты умела быть нормальной, может, они бы остались. Ты не как они... Т-ты! Чертова кукла. Ты... От тебя нет никакого толку. Ты... Ты могла бы им помочь. НЕНАВИЖУ. ЧТО С ТОБОЙ НЕ ТАК? ТЫ... ТЫ ОШИБКА ЭТОГО МЕСТА. Я НЕ ПОНИМАЮ, ЗАЧЕМ ТЫ ЗДЕСЬ.

***

«Знать?

Или не ждать? Стоит ли нам...

...продолжать?»

***

Она стиснув зубы молчала. И её молчание было хуже, чем если бы она закричала на весь цирк. Он резко отпустил её и оттолкнул от себя. Джекс просто развернулся и ушёл, чувствуя, как его руки трясутся, как внутри всё переворачивается. Она не звала его вслед, лишь провожала молчаливым презрением.

***

«Так много лет в одной лодке нас будет качать, И уплывая всё дальше, мы будем молчать»

***

Они не разговаривали с тех пор. Проходили мимо, не глядя. Сидели в разных концах главного зала. И если их голоса пересекались в общем разговоре, они говорили так, будто друг друга не существует. Джекс думал, что это пройдёт. Что злость уляжется, и он снова сможет смотреть на неё без этого комка в груди. Но злость не уходила, она превратилась в тяжесть, которая давила на плечи, в отвратительную тишину, которая заполняла комнату по ночам. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и слышал её голос, который так тревожно и одновременно столь ласково вторил: «А мне страшно. Но когда рядом ты, становится легче».

И до сих пор не знал, что с этим делать.

***

Он стоял у окна, сжимая в руках фотографию. Они больше не будут такими, как на этом чёртовом снимке. Он долго всматривался в её кукольное лицо. Закрыв глаза он все ещё слышал её искренний смех, который она подарила ему одному. Он помнил нежные руки, обхватившие его шею. Он ощущал ткань её платья, которая сейчас, наверное, уже не шуршит с былой лёгкостью, когда она двигается. Он сам не зная зачем, подносит фотографию к пламени свечи, которую зажёг. Края бумажки начали чернеть, сворачиваться, и он смотрел, как пламя разъедает их улыбки, превращая снимок в пиксельную имитацию пепла. Когда огонь коснулся его пальцев, он не убрал руку. Смотрел, как перчатка начинает дымиться, как ткань темнеет, и под ней его цифровая кожа начинает искажаться. Края пальцев расплывались и теряли форму, и он чувствовал, как что-то внутри него тоже начинает рушиться.

***

В своей комнате Рагата сидела на кровати, обхватив колени руками. Платье её было измято, заплатки топорщились, и она не поправляла их — впервые за всё время. Она смотрела на стену, где когда-то висела фотография. Она давно её спрятала, потому что не могла на неё смотреть. Рагата закрыла глаза и увидела его лицо. Совсем давнее лицо Джекса, какого она давно не видела.

Когда он сидел рядом с ней в пустой комнате, смотрел на звёзды, которых не было, и молчал,

но она и без лишних слов знала, что все их мысли соприкасались и переплетались в одной точке координат.

***

Он стоял у окна, смотрел на пустой коридор, где когда-то они бегали вдвоём, и думал о том, что она, наверное, сейчас сидит в своей комнате. Поправляет сиреневый бант в волосах. Пришивает очередную заплатку.

Но он знал, что той улыбки, которую он помнит, нет уже давно.

Конечно, Джекс хотел пойти к ней. Сказать, что он бережно хранит в памяти всё до малейших деталей. Каждый её вздох и каждое случайное прикосновение. Сказать, что он дурак и последний трус. Что он испугался. Что он не умеет быть рядом, не умеет быть тем, кто остаётся. Но он стоял, смотрел на свою руку, которая возвращала форму, и понимал, что не знает, как начать сначала. Не знает, что сказать. Не знает, как смотреть на неё после всего, что тогда натворил.

***

Рагата сидела на кровати, прожигала взглядом дверь, за которой, может быть, пройдёт он, и думала, что если бы он зашёл, она бы сказала ему всё. Что она не злится. Что она всё понимает. Что она тоже боялась. Что она так глупо и отчаянно ждала всё это время, и будет ждать ещё, потому что не умеет по-другому. Но дверь не открывалась. И тишина в коридоре была такой густой и гнетущей, что, казалось, её можно было потрогать руками, собрать в отдельные куски, вылепить котлеты и пожарить на гриле.

***

Джекс лёг на кровать, закрыл глаза ладонями. Он так отчётливо помнит, как она смотрела на него, и в её взгляде было что-то, чему он не знал названия.

Теперь он, конечно, знал.

***

Она лежала, свернувшись клубочком, и чувствовала, как ткань её платья шуршит при каждом движении. Когда-то он любил этот звук. Рагата точно знала, потому что видела, как его пальцы сжимаются в карманах, когда она проходит мимо.

Теперь он не смотрел.

И звук шуршания ткани казался ей слишком громким и раздражающим.

***

Они лежали в своих комнатах, разделённые коридором, который когда-то принадлежал лишь им двоим. Каждый слышал тишину и думал о том, что нужно начать всё сначала.

Но никто не вставал с кровати.

Они заснули. Им снились одни и те же сны. А утром они проснутся, выйдут в главный зал, и снова пройдут мимо, не глядя друг на друга. И снова будут молчать. И снова будут ждать, когда кто-то сделает первый шаг.

«Ласковый шёлк под одеялом, Рука в руке, чтобы начать сначала...»