смотри на меня

он один. в гримерке пахнет пылью, старым деревом и чем-то сладковато-гнилым — откуда-то из-под досок, где, может быть, завелась мышь, или просто время гниет здесь десятилетиями, пока он отсутствовал. а он вернулся. вернулся в ту самую комнату, где когда-то наносил грим перед выходом на арену, где зеркала помнили его лицо до того, как оно стало звездой. до того, как стало тем, чем стало сейчас. сейчас он сидит на краю стола. плащ свалился на пол, и он даже не заметил, когда. рубашка расстегнута до середины груди, потому что душно. или не душно. или потому что хочется почувствовать хоть что-то, кроме этой пульсирующей, жгучей злобы, которая застряла где-то под ребрами и не выходит. — убирайтесь, — шипит он в пустоту. — я здесь главный. я… я звезда. голос ломается на последнем слове, и это бесит. бесит до скрежета зубами. он сжимает челюсть так, что сводит скулы, и чувствует, как где-то в виске пульсирует кровь. или не в виске. или ниже. гораздо ниже. он не сразу понимает, что его рука лежит на бедре. сжимает ткань штанов, мнет, тянет. когда это случилось? когда он успел? он не помнит. помнит только, как смотрел в зеркало, а оттуда на него смотрел… кто? не тот мальчик в гриме, не та звезда. что-то другое. темное, голодное, с красными глазами. движение. вверх. вниз. рваное, без ритма. он закрывает глаза, и зал оживает. тысячи. разинутые рты, тишина, когда он выходит в круг света. выдох, когда поднимает посох. тени танцуют, извиваются, подчиняются. дрожь поднимается откуда-то из поясницы, растекается по позвоночнику, добирается до затылка. он не может ее остановить. не хочет. рука движется быстрее, жестче, и из горла вырывается звук — тихий, скулящий, унизительный, и он ненавидит его, ненавидит себя, ненавидит этот зал, который исчез, который бросил его, который забыл. — мм... ммм... нет, не смотрите, не надо, я... дыхание сбивается. становится чаще. между вдохами — эти проклятые, влажные, жалобные звуки. пальцы скользят по головке, сжимают, трут, и он всхлипывает громко, открыто, не стесняясь — потому что стесняться некого. он один. даже когда вокруг тысячи глаз, он один на сцене, под светом, в центре этого пустого, холодного пространства. ритм сбивается. движения — резкие, почти судорожные. трясет — всего, от пяток до макушки. и внутри — там, глубоко, где пульсирует эта проклятая, сладкая тяжесть, — все сжимается в тугой узел. тело горит. не в переносном смысле — буквально. кожа плавится, мышцы стягиваются узлами, и каждый раз, когда он пытается найти положение, в котором можно хотя бы не чувствовать это пульсирующее, раскаленное, живущее своей жизнью между ног — ничего не помогает. боком. животом. на спине. на боку. никак. рука уже не слушается. она двигается сама — вверх-вниз, вверх-вниз, — но это не приносит облегчения. только больше жара, больше влаги, больше этого липкого, унизительного сока, который сочится из головки и не дает пальцам скользить как надо. он открывает рот, чтобы вдохнуть, и не может. воздух застревает где-то в горле. и он чувствует, как сейчас — сейчас — сейчас — ничего. узел внутри пульсирует, дергается, сжимается, но не развязывается. застревает. душит. — ну, — выдыхает он, и голос чужой, сломанный, мокрый. — ну, пожалуйста... он меняет позу. просто в какой-то момент понимает, что стоит на четвереньках на столе, голова опущена, лоб упирается в холодное дерево, спина выгнута, штаны сползли ниже, открывая ягодицы. жалко. он знает, как жалко это выглядит. но не может остановиться. бедра двигаются сами. вперед-назад, вперед-назад. член трется о столешницу, скользит, не находит трения, слишком мокро, слишком, слишком... волна поднимается откуда-то из поясницы. ударяет в низ живота, разливается по бедрам, по груди, по рукам. он выгибается дугой, ударяясь грудью о стол, но не чувствуя боли. из горла вырывается звук — долгий, высокий, почти крик, который срывается на всхлип, на стон, на что-то жалобное, мокрое, совсем не похожее на то, что издает звезда. он падает на бок, на столешницу. в голове пусто. лицо красное, опухшее. В горле сухо, раздирает почти наждачкой. но внутри — там, где только что пульсировал этот проклятый узел, — тихо. пусто. но так хорошо.