"Уважаемый профессор..."

      В аудитории стояла такая тишина, что можно было услышать тиканье настенных часов, что возвышались над доской, отсчитывая оставшиеся минуты. Студенты усердно писали ответы на вопросы очередной контрольной под пристальным взором профессора, который сидел за преподавательским столом, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди. Никто даже не осмеливался списывать на его парах, прекрасно зная о последствиях, поэтому он мог заниматься любыми своими делами, пока студенты ломали головы над вопросами и пытались вспомнить содержание предыдущих лекций, но вместо этого следил за каждым.       — Две минуты до конца пары, — известил он, нарушая тишину, и тут же зашуршали листочки, а откуда-то с задних рядов послышалось обречённо-раздражённое «чёрт».       По истечении этих двух минут на преподавательском столе оказалась целая стопка двойных листов, исписанных ответами на вопросы, по объёму больше напоминая сочинения по литературе. Дождавшись, когда все без исключения студенты покинут аудиторию, Анаксагор принялся перебирать листы, словно искал среди них что-то конкретное. Каждая работа в правом верхнем углу была подписана, и только одна из почти шестидесяти штук была безымянной. Он догадывался о её содержании, даже не открывая и не вчитываясь в текст.       Снова.       Анаксагор с раздражением смотрел на исписанный красивым почерком лист бумаги, испытывая желание скомкать его и сразу выбросить в мусорное ведро, а ещё лучше — сжечь, чтобы никто точно не узнал о том, что там написано. Но любопытство взяло верх, и он пробежался взглядом по первым строчкам:       «Уважаемый профессор…» — он поморщился. На уважение там не было ни намёка. Только одно сплошное издевательство.       «Ваша хрупкая фигура порождает в моей голове тёмные мысли. Я хотел бы обхватить вашу тонкую талию обеими руками — уверен, что она в них поместится. Вы бы почувствовали, как тяжело я дышу вам в шею, как мои пальцы сильно впиваются в ткань одежды, от которой мне так хочется вас избавить. Я хотел бы развернуть вас…»       Отвратительно. Это было уже третье такое письмо за месяц.       Первое было почти невинным. Анаксагор удивился, когда обнаружил среди работ посторонний текст, не относящийся к его предмету, но посвящённый ему самому. Он больше напоминал неловкое признание в чувствах от студента, пожелавшего остаться инкогнито.       Или скорее глупую шутку.       Но эта шутка затянулась, потому что уже на следующей проверочной работе он получил второе такое письмо, в котором отправитель рассказывал о том, какие у профессора тонкие запястья и как он хотел бы прижать его к доске прямо в этой аудитории. Когда Анаксагор читал это, он чуть не подавился воздухом, а лицо залилось краской то ли от смущения, то ли от злости.       У него и в мыслях не было, что он может вызывать такие желания у кого-то их своих студентов. Да, объективно профессор был хорош собой. В отличие от большинства преподавателей университета он был молод, красив, хорошо сложен, харизматичен и умён. Ожидаемо, что, несмотря на свой отвратительный характер, он вскружил бы голову не одной студентке.       Но не студенту. Текст был написан в мужском роде.       «Интересно, на что сменилась бы ваша привычная холодность, если бы я вжимал вас голой грудью в ваш преподавательский стол? Как бы звучал ваш строгий ровный голос, если бы мой член оказался внутри вас?»       Достаточно.       Дочитывать этот поток чужих сексуальных фантазий он не стал, убирая лист бумаги в свою сумку вместе с остальными работами, словно вещественное доказательство, которое он может предъявить… кому? Он совершенно точно не собирался идти разбираться с этим в деканат и делиться больными фантазиями неизвестного студента в отношении себя. Его репутация и без того оставляла желать лучшего — как минимум треть университета его явно недолюбливала. Узнай кто из администрации или преподавательского состава об этом, он станет посмешищем.       Сердце предательски стучало. Ему была отвратительна мысль о том, что это кто-то из его студентов. Кто-то, кто незаметно сидит на его парах и неотрывно наблюдает за каждым его действием. Он чувствовал себя не преподавателем, которого уважали и боялись, а витринным образцом, на которого смотрели и за которым наблюдали, или, того хуже, лабораторной крысой, на которой просто ставили опыты.       Стоило вывести преступника на чистую воду.       Вернувшись домой, Анаксагор, забыв об ужине и прочих домашних делах, сразу же достал злополучное «эссе» из сумки, затем взял из ящика ещё два таких листа, которые сохранил на всякий случай. Почерк был в точности такой же: аккуратный, почти каллиграфический. Буквы были выведены чёрной гелевой ручкой, какими сейчас пользовался каждый второй.       Он сравнивал его с почерком других студентов. Ничего общего. Обычно студенты, особенно во время контрольной, спешили, не особо заботясь о красоте своего почерка. Буквы скакали, были неровными, сливались в нечитабельные предложения, которые он пытался расшифровать, недовольно хмурясь, когда проверял работы. По крайней мере, таких было большинство. Значит, либо этот студент писал всё дома, а потом в какой-то момент подкладывал своё письмо, либо на парах вместо своей нормальной работы. Стоило это отследить.       К нему на пары должно было ходить семьдесят три человека. Работ было сдано ровно шестьдесят. Он пересчитал: количество людей по списку и количество работ совпадало. Записка с непристойностями была шестьдесят первой.       Анаксагор открыл учебную программу, которой почти никогда не следовал. В следующий раз он будет принимать работы из рук в руки и проверять каждую перед сдачей, даже если ему придётся делать это у всех семидесяти трёх студентов, если они соизволят посетить его пару.