Запрет на имя

Июнь 1943 года

***

Почти задаром. Человеческая жизнь — по цене металла и пороха. Покупайте — оптом дешевле. Раз в сто, так точно. А ещё бывают массовые распродажи. Три десятка по цене удачно упавшей авиабомбы. Ну чем не прелесть? Сделка месяца! «Двадцатый век во всём своём просвещённом и безразличном цинизме». — Том, как со стариком прошло? — взволнованный голос Лестрейнджа прорезал гул мыслей, возвращая в реальность факультетской гостиной. — Договорились? — Договорились… — тихо, почти лениво, повторил он. Тонкие длинные пальцы медленно прошлись по краю стола. Поддевая когтем стопку пергаментов и лежащее рядом перо. Листок к листку. Выровнено. Под линейку. — Ещё бы. — Значит, остаешься? — не унимался собеседник. Уголок губ едва заметно дрогнул — почти рефлекторно, как тень реакции, которую он тут же погасил. — Отнюдь. В гостиной наступила тишина. Он поднял глаза — холодные, цепкие, почти умиротворенные, и оглядел стаю застывших чопорных сокурсников. Белоснежные рубашки, драгоценные запонки, отутюженные мантии. Идеальные бесстрастные маски. Прически, волосок к волоску. Только глаза. Они выдавали их с потрохами. Испуганные куклы, боящиеся сказать лишнее слово. Живущие в золоченых клетках собственных семей. А иногда чья-то жизнь разменивается мимолётным взглядом тысячелетнего змея. — Правила едины для всех, Том, — он передразнил старческую хрипоту Диппета. — Мы не можем делать исключение. — Лестрейндж-Холл будет только рад… — Нет. Одно слово — и гордый Сильвий Лестрейндж осёкся на полуслове. Слишком быстро для человека его положения. Будто дрессированная собака, а не родовитый аристократ. Это безусловное подчинение будоражило кровь, заставляя на мгновение замереть дыхание. Реддл с жадностью оголодавшего купался во флюидах чужого поклонения, впитывая их словно выдержанное вино из погребов Абраксаса. «Сильвий-Сильвий, скоро за тобой последуют и остальные… » На протяжении всех лет пребывания в Хогвартсе он год за годом опутывал учеников невидимой сетью услуг, долгов и их отчаянной потребности быть замеченными. И ради этого в ход шли всё. Одни таяли от выверенной улыбки на смазливом лице. Другие восхищались острым умом. Третьи были готовы едва ли не убить за ночь с ним, невзирая на пол. К каждому был особый подход. Немного притворства и мотылек навсегда оставался под стеклом на тонкой привязи — своевольные избалованные дети, послушно евшие с его рук. — Диппет хочет закрыть школу. — Из-за поганой грязнокровки? — на холенном лице Лестрейнджа застыла брезгливость. — Администрация давно поимела протекающий котелок. — Не поимела, а отличилась, — тягучие и манерные нотки подошедшего Абраксаса не узнать было невозможно. — Мерлина ради, Сильви прекрати говорить как неотесанный магл. Тому не нужно было смотреть, чтобы знать как искривились в пренебрежении скульптурные губы блондинистого потомка вейл. Малфой воплощал в себе всё то, что так злило Реддла. Пальцы на мгновение сжались плотнее. Богатство и родовитость. И априорная власть, что давалась по умолчанию. Не заслугами, самим фактом рождения в правильной семье. — Том, не сгущай краски. У него нет права закрыть школу из-за какой-то маглы. Диппет не настолько опоумел. — Малфой, дорогой мой друг, да никак ты заделался главным инспектором, — ухмыльнулся Реддл, оборачиваясь к сокурснику, на краткий миг позволяя едкому веселью просочится на поверхность. И на долю секунды взгляд стал пустым — почти стеклянным — прежде чем голос снова стал скучающим: — Но, ты прав, пора прекращать эту клоунаду. «И заставить виновника заплатить за смерть бедной Миртл».

Декабрь 1940

***

Неизбежное осознание хрупкости человеческой жизни рано или поздно настигало каждого. Его самого оно настигло куда раньше сверстников. Жизнь в приюте… Была кривой тропой по минным полям болезней и преждевременных смертей. Никто из его жителей не знал, станет ли он избранным новой жатвы эпидемии. Без лекарств, качественной еды и хорошей по сезону одежде, каждая зима была неравной жеребьевкой русской рулетки. Дети жили серыми мгновениями настоящего, лишь в бреду позволяя себе краткие вспышки мечтаний о лучшем будущем. Чьи-то невинные души возвращались на грешную землю, влачить жалкое существование. Другим повезло больше — навеки остаться в пленительном мираже несбывшихся надежд. Визит Дамблдора перевернул его жизнь с ног на голову. Внеся сумятицу в устаканенное однообразие обезличенных дней. «Сумасшедший старик, назвавший меня магом и предложивший место в школе волшебства». Жизнь заиграла незнакомым новым цветом. Он не сразу понял, что это за чувство — и это его раздражало. До первого столкновения с реалиями нового мира. Все та же иерархия, все те же устои и вся та же потребность выгрызать свое место в новой выгребной яме шакалов и гиен. С одной лишь разницей теперь откормленные твари были разодеты в шелка и бархат. «Безродный жалкий магл, таким как ты не место среди нас», — едкий голос Вальбурги Блэк разбивал череп изнутри своей непримиримостью. И снова новая борьба. Беспощадная. Без продыху. До последней капли крови несогласных. «Никто из них не оставил мне выбора». И каждый вдох он доказал самому себе, что он достоин. Безжалостно истязая себя в жадном стремлении достичь успеха. Стать тем, кто диктует правила, а не следует им. Ему было тринадцать, когда порочный круг разомкнулся. На несколько кратких часов, дабы впустить в свои ряды новую переменную и затем снова сомкнуться. Он впервые с момента учебы в Хогвартсе вернулся в приют на рождественские каникулы. Против собственной воли. Только поделать ничего не мог. Не с администрацией. «Ради безопасности учеников Попечительский совет принял решение запретить оставаться ученикам в школе вне учебное время. В это неспокойное время мы посчитали неприемлемым нахождения большого скопления детей в одном месте». Магловский Лондон сильно изменился за те несколько месяцев, что прошли с августа. Прежде ровная брусчатка сейчас вся была в глубоких выбоинах, вынуждая его практически на весу нести тяжелый чемодан. То тут то там ему на глаза попадались дома с выбитыми окнами и следами черной копоти на некогда светлых фасадах. Некогда величественный древний город за короткое время стал своей блеклой тенью. Эта картина странным образом резонировала с его сознанием. Настолько резкий контраст бил по чувствам, вызывая неверие. Незнакомое слово «война», что звучало прежде в Пророке, скреблось в мыслях, но не желало обретать четкую форму. До этого дня. Ведь далёкая европейская война уже давно постучалась в двери его страны. И все же… Это казалось таким далёким до первого ужина в приюте, ровно накануне Рождества. Празднество и прежде близко не стояло с величественным празднованием в школе. Скудные порции жидкой каши с разваренным кусочком жилистого мяса и вовсе были урезаны. «Война, Том, это не время для излишеств», — сухо отрезала миссис Коул в присутствии горстки посеревших обитателей приюта. Смерть в приюте всегда была безликой. Она исчислялась опустевшими кроватями и ровными стопками выстиранной старой одежды. Просто в какой-то момент больной ребенок исчезал и больше никогда не появлялся. Незнакомый гул разбудил его в глубине ночи. Сначала он лежал, прислушиваясь, но вскоре к звукам присоединился топот десятков ног. — Все в укрытие! Быстрее! И он спустился вместе с остальными, судорожно сжимая спрятанную под рубашкой палочку. Подвал встретил их тяжёлым, вязким, застоявшимся воздухом. Он ударил по обонянию густой смесью плесени, протухших овощей и осязаемого человеческого страха. Дети сбивались в кучу, жались друг к другу, кто-то всхлипывал, кто-то из новеньких тихо звал мать, которой здесь не было и быть не могло. Смотрительницы метались между ними, шипя, одёргивая, прижимая головы к плечам, будто это могло спасти от того, что уже надвигалось сверху. Гул нарастал. Теперь он был не где-то там, за пределами понимания, — он был везде. В стенах. В потолке. Под дрожащим земляным настилом пола. Том стоял чуть в стороне. Не прижимаясь. Не ища тепла. Только сильнее сжимая палочку под тканью рубашки, ощущая, как тонкое дерево впивается в грудь. Первый удар пришёлся где-то неподалёку. Пальцы сжались на палочке. Земля дрогнула. С потолка посыпалась пыль. Кто-то вскрикнул. И тогда он впервые понял. Война не была словом. Не была заметкой в газете. Не была чем-то далёким и чужим. Она была звуком, от которого против собственной воли сжимается диафрагма. Воздухом, который невозможно вдохнуть до конца. И запахом отчаяния и страха, который нельзя скрыть. Время потеряло счёт. Он не знал, сколько это продолжалось. Удары следовали один за другим — казалось, им не будет конца. Подвал в очередной раз содрогнулся, и на мгновение свет керосиновой лампы дрогнул, вытянув лица в длинные, искажённые тени. Они боялись. Все до единого. Том медленно выдохнул, впервые за всё время позволяя себе не отводить взгляд. Он наблюдал, как один из мальчишек цепляется за рукав смотрительницы, как та с усилием отдирает его пальцы, как у другого дрожат губы, хотя он отчаянно пытается это скрыть. Его взгляд задержался на этом на секунду дольше, чем нужно. У каждого страх был чистым. Незамутнённым. Те, кто ещё днём пытался задирать его, теперь не казались сильными и бесстрашными. Такая метаморфоза позабавила его. А на утро, когда их выпустили на улицу, он впервые осознал истинное значение смерти. Не той безликой приютской тени, к которой он привык с детства, а другой — неприглядной, отталкивающей, окутанной сладковатым запахом горелой плоти, с почерневшей, обугленной кожей и потускневшими глазами выживших. В тот день, что унес больше восьми тысяч жизней, он впервые увидел, чем на самом деле оборачивается смерть. И это знание не вызвало ни ужаса, ни жалости — лишь ясное, почти бесстрастное понимание. Смерть перестала быть абстракцией. Она стала фактом. И он лучше станет её жрецом, нежели жертвой. Эта мысль не вызвала сомнений. Она стала кредом. И перечеркнула его жизнь.