память о берегах

      когда лена сходит с поезда, её встречает только ветер: налетает порывом, растрепывает волосы и кусает морозом щëки. куртка — слишком лёгкая для здешней зимы, слишком городская, слишком чужая — не спасает ни капли. резко пахнет солью. даже здесь, на вокзале, в километрах от берега. лена и забыла, как сильно в этом городе пахнет морем.       она вдыхает поглубже, и море плещется в лёгких. море проникает в кожу.       вместе с поездом вся жизнь, забитая хламом коробка в дальнем углу шкафа, остаётся позади. забыть и не открывать. когда мама позвонила и сказала, что бабушка умерла, лена и не думала толком. просто купила билет и собрала вещи. просто не стала брать обратный. просто мама сказала, что они не поедут на похороны — дорого, добираться почти двое суток, не успеют всё равно. просто «нам там нечего делать и не ждёт никто». просто лену и дома никто не ждал. и не держал. просто тут у неё будет хотя бы дом, который бабушка оставила ей. просто тут её ждут хотя бы призраки. или не ждут. лучше бы не ждали, честное слово.       просто, может быть, тут она сможет наконец вдохнуть.       из переноски слышится требовательное «мяу», и лена суëт сквозь решётку хрустяшку, гладит пальцем по пушистой щеке. соль жуёт недовольно и царапает пол — не любит клетки, вольная и почти дикая.       напоминает кое-кого.       лена усмехается про себя — может, здесь ей понравится больше. ещë раз сверяется с адресом. воспоминания со временем выцвели и местами затëрлись. там, где были улицы и маршруты, зияют провалы. осталось только море, чужой голос, чужой смех.       она вызывает такси — ожидание семь минут. семь минут стоять на ветру. семь минут вдыхать море.       водитель, улыбчивый маленький старичок, помогает сложить чемодан и сумку, уточняет адрес и долго хмурится. шевелит губами, что-то считая.       — это ж марфы иванны дом?       лена вздрагивает. маленький город — сжать в кулаке.       — да. она моя бабушка.       водитель ловит её взгляд в заляпанном зеркале и светлеет в лице.       — ленка, ты что ли? старый я, не признал. — он заливисто смеётся, но быстро стихает. прокашливается. — соболезную. царствие ей небесное.       она кивает. молчит. отражение в окне кивает тоже — и она отводит взгляд. вокзал сменяется узкими улицами. она не узнаёт их. не узнаёт этого человека.       не узнаёт себя в стекле.       они останавливаются на перекрёстке, светофор гонит последние десять секунд красного — никаких пробок, ни одного клаксона и пожелания смерти в ближайшей канаве. тишина давит на барабанные перепонки, оглушает. лена пытается ухватиться хоть за что-то и просит прибавить звук радио. прогноз погоды обещает штиль. водитель меняет станцию — «радиохэд» обещают ей тихую жизнь. ни тревог, ни сюрпризов.       ни тревог.       ни сюрпризов.       даже когда такси скрывается за поворотом, лена стоит перед домом и не может войти — помнит его другим. краска ярче, стены ровнее, калитка крепче. как будто со смертью бабушки дом выдохнул, а вдохнуть так и не смог.       она закрывает глаза, считая до десяти, как в прятках. может, если зажмуриться достаточно крепко, получится даже кого-нибудь найти. может, кто-нибудь найдёт её. можно? вот она я. сдаюсь.       найдите меня.       где-то лает собака, и лена отмирает. пробирается через сугроб и роется в снегу под ступенькой, где бабушка хранит — хранила — запасной ключ. пальцы ломит от холода, а шапка едва не падает с головы и бесит. наконец достаёт — холодный металл прилипает к мокрой ладони.       внутри время застыло в лете. пахнет пылью и теплом: засушенными на чай травами, дровами. с кухни лене мерещится запах бабушкиных беляшей. эхо зовёт её ужинать. она опускается на лавку у порога и переставляет ноги из сапог сразу в тёплые домашние валенки — иначе бабушка замучает, мол, придатки застудишь. хулиганисто носком проверяет пол — правда холодный. не соврала, получается.       у печки кучей свалены дрова — будто под конец у неё уже не было сил сложить аккуратно. нужно затопить, но лена не может вспомнить как. эхо бабушкиного голоса гаснет.       она стоит посреди коридора и думает: вот сейчас бы позвать и чтобы никто не отозвался. пробует сиплым шёпотом: «ба», и в горле встаёт ком — ни вдохнуть, ни задохнуться. рукопожатие с угарным газом.       она моргает и сглатывает — ком сдвигается едва на миллиметр. жмурится — не сейчас, — открывает переноску. соль недоверчиво высовывает нос и тоже проверяет пушистой лапой пол, ловя солнечный блик.       лена кутается плотнее в куртку — в доме ничуть не теплее, чем на улице, — но стягивает шапку. дышать становится чуть проще. проводит рукой по волосам, длинным — ещё длиннее, чем тогда. всё ещё русым. всё ещё лён. в сквозняке почти слышится звонкий голос. почти слышится смех. он всё ещё бьëтся в её груди. десять лет стучит вместе с сердцем.       лена отгоняет ненужные мысли, включает музыку на фон — ни тревог, ни сюрпризов — и принимается за работу. выносит золу, безбожно пачкает дорогую куртку, накладывает в печку старые газеты, щепу и поленья, сверяясь с инструкцией в телефоне и голосом бабушки в голове. шарит взглядом по кухне в поисках спичек, но натыкается на потрëпанную, с истëршимся рисунком зажигалку. перед глазами вспыхивает: лучи разбиваются о волны, она делает хулиганскую первую затяжку и кривится. над плечом звучит смех, щекочет дыханием ухо. следом кашель — и хохочет уже лена.       она гладит пальцем сколотый край пластика. мимолётно проносится стыд перед бабушкой — нашла ведь и не сдала родителям. поджигает лучину, держа на вытянутой руке. бабушка всё время ругалась, пока учила: «ленка, распиздяйка, все волосы ж сожжешь, близко так стоишь». она улыбается кривовато и свободной рукой прячет волосы под ворот куртки — мало ли. газеты и мелкие щепки загораются, и она отправляет лучину к ним. закрывает дверцу и молится какому-нибудь богу — хоть одному, — чтобы дом не загорелся.       пока разгорается огонь, проходит по комнатам. тут уже кто-то убрался — видать, соседи помогли. кровать заправлена, вещи из шкафов сложены по коробкам. зеркала завешаны. она останавливается у картины на стене, смахивает со стекла пыль. там они с бабушкой на берегу у старого причала, обнимаются и дурачатся. это было за неделю до конца лета.       свой чемодан лена тащит в гостевую спальню — туда, где жила десять лет назад. туда, где всё осталось как прежде. осознание толкает в спину, выбивает воздух — её здесь ждали. каждое лето, каждые каникулы ждали.       соль вьётся у ног, требуя внимания, наверняка голодная. она берёт её на руки и несёт на кухню. распаковывает миски, привезённые с собой, чтобы хоть что-то знакомое было. наливает воды из последней бутылки, открывает последний пакетик влажного корма, составляя в уме список покупок. в доме теплеет.       лена разглядывает свои ладони: в золе, в пыли. ей мерещатся на них мозоли. открывает кран — трубы молчат, замёрзли. матерится сквозь зубы, смотрит в окно на снег, потом снова на грязные руки. увидела бы её сейчас мама — упала бы с инфарктом.       выдыхает почти побеждённо. внутри что-то скребется и скулит — невыносимо хочется сбежать обратно. над ухом фыркает насмешливо призрак: «чë, в первый раз?» — и лена сжимает челюсти. выходит и суëт руки в сугроб, растирая снегом. мысленно показывает призраку язык: «я не сбегу».       я не сбегу.       не сбегу.       если встать перед зеркалом и повторить трижды, оттуда вылезет монстр под названием правда и рассмеётся тебе в лицо.       в затылок стучит обещание позвонить маме — тук-тук, а вы?.. — и лена оглядывается по сторонам в поисках дела, но дело у неё только одно. последнее. может, даже последнее в жизни.       она растирает холодные ладони и включает старый пузатый телевизор, чтобы потрескивал и шуршал в такт огню в печке — тоже музыка. набирает номер и считает гудки, рассеянно шатаясь по комнатам. мама отвечает на пятом.       — добралась? — она звучит устало, на фоне шумят и сигналят машины.       лена отчитывается:       — всё нормально, доехала днём ещё.       — на похороны не успела?       — нет. прошли уже.       мама длинно выдыхает своим вечным «я же говорила».       — хотя бы на могилу сходи, раз уж приехала. и с домом разберись.       лена сглатывает. останавливается у окна, считая снежинки.       — схожу, время будет. я… здесь останусь, — хотелось озвучить это буднично, но получается сброшенной бомбой. покойся с миром, хиросима.       мама затягивает с ответом и окунает их в ядерно-зимнее молчание. даже город на фоне затихает.       — останешься? — то ли переспрашивает, то ли просто пробует слово на вкус.       — да, останусь. — осознаëтся пока не до конца, решение было импульсивным, может, даже глупым, но всё вокруг шепчет — правильным.       — и где?       — бабушка же дом оставила, с нотариусом решу.       — знаю, что оставила. работать где собралась?       лена молчит, зная, что любой ответ будет неверным. любой — мимо. любой — «почему не в яблочко?»       — ты для этого столько лет горбатилась училась? — мама снова вздыхает над невозможностью влепить ей, непутëвой, подзатыльник.       — мам.       — я оттуда уехала, чтобы…       — знаю, — обрывает еë лена и трëт переносицу. она знает. знает. зна-ет. после шести лет зубрёжки законов она вообще много чего знает. например, что аргументы «хочу» или «не хочу» на их семейном суде не принимаются. поэтому использует другой: — я не ты. мне здесь лучше будет. наверное.       мама усмехается:       — сбежишь же.       говорит так ровно, что лене хочется кричать. накатывает дежавю, окунает в другое время, другой разговор: камни обжигают кожу, волны щекочут пальцы ног, плеча касается чужое плечо, а голос рядом говорит «уедешь же». тот же тон. та же уверенность.       лена медленно моргает, слушая помехи в телевизоре и помехи в голове. мама на другом конце спрашивает:       — алло, слышишь меня? у тебя там связь пропадает?       — слышу. я не сбегу, — повторяет обещание, как мантру. и добавляет своё любимое, смешное и глупое: — сначала попробую.       она почти может увидеть, как мама закатывает глаза.       — упрямая как баран. — в трубке слышится дробь пальцев по рулю. — в кого только такая, а?       лена смеётся:       — действительно, в кого?       — звонить не забывай, — мама почему-то шепчет.       — не забуду.       телефон едва не падает из потной ладони. лена трëт лицо — выиграла битву, но не войну. вряд ли мама сдастся так просто. упрямство у них, в конце концов, семейное.       желудок урчит, напоминая о себе. она хмурится и принимается составлять в заметках список продуктов. проверяет огонь — пока не планирует ни гаснуть, ни сжигать дом. кошка, видимо, устала носиться по комнатам и пригрелась у печки. ветер за окном играючи толкает ставню, воет и гоняет по дороге снежинки. лена мимоходом гладит соль, потом меняет свою грязную городскую куртку на бабушкину — старую и тёплую.       выйдя, замирает у калитки, перекатываясь с носка на пятку. снег скрипит под ногами. думала, вспомнит, куда идти, но в голове ничего. только уверенная спина впереди. только протянутая ладонь — обещанием не терять.       приходится доставать телефон и замёрзшими пальцами искать на карте продуктовый. он оказывается буквально за углом: пять минут ходьбы, три дома и поворот. лена раздражённо хмурится. могла бы и догадаться. могла бы и вспомнить.       она медленно бредёт по улице, а кажется, будто город бредёт по ней: перебирает пальцами позвонки, пересчитывает морщинки на лбу и возле губ, новые родинки, недоверчиво измеряет рост, принюхивается, брезгливо морщась от запаха метро, который не спрячешь под бабушкиной фуфайкой.       город выносит приговор: чужая.       каждый фонарь заглядывает в лицо с подозрением, светит в глаза, как на допросе: зачем приехала? надолго? мигает в спину: чужая.       собственная тень, чёрная и вытянутая, тоже кажется чужой.       перед магазином она вдыхает поглубже, как перед шагом с крыши. там время тоже будто застыло: над дверью колышутся и звенят китайские колокольчики, никакого самообслуживания, улыбчивая продавщица в фартучке болтает с каждым покупателем, и неуловимо пахнет детством. лена надеется, что хотя бы терминал есть — наличку не носит с собой уже лет пять.       она ищет глазами нужные продукты, сверяясь со списком. ведёт плечами, стряхивая взгляды.       по коже вязью тянется: чужая.       продавщица рассматривает её, пока пробивает товары, не таясь — с ног до головы и обратно, куртку, сапоги, лицо. лена чувствует этот взгляд кожей. уходя она слышит шёпот.       дома потеплело, и она ещё раз проверяет воду — бежит. даже наконец-то можно стянуть куртку. дрова трещат, передавая сообщение на неизвестном языке, соль мурлычет за троих, и, если закрыть глаза и очень постараться, можно представить себя дядей фëдором и не взвыть от тоски.       лена раскладывает продукты по полкам и ставит попутно чайник, чтобы в глупом и дурацком каком-то одиночестве поужинать дошираком. в окно несмело, будто ждёт приглашения, заползает последний солнечный луч. она улыбается и зовёт его к столу. открывает упаковку любимых ирисок, непонятно как оказавшихся в пакете, и высыпает на тарелочку — охра на синем.       ветер снова тревожит ставни, луч дрожит и останавливается на тарелке. на соседний стул усаживается соль, с любопытством принюхивается и протяжно мяукает, чтобы почесали макушку.       компания для ужина подбирается самая лучшая.       утром лена просыпается от холода: дрова давно прогорели. смаргивает обрывки образов, остатки сна. перед глазами на грани яви проносится что-то мимолётное и тёплое — ярким всполохом и задержанным вдохом — и ускользает вместе с дрёмой.       она собирает себя после сна, кутается в свитер и затапливает печь. занимает руки и мысли сначала завтраком, потом подсчётом трат — о всякой ерунде и о уморительной бессмысленности всего вокруг надумается как-нибудь потом. сначала надо найти работу.       для юриста в этом городе вряд ли что-то найдётся — может, оно и к лучшему. лена откликается на все более-менее подходящие вакансии: администратор, офис-менеджер, снова администратор. тыкает почти не глядя, полагаясь на авось. бабушка говорила, что авось всегда приносит с собой самое лучшее.       день проходит в бессмысленных домашних хлопотах: протереть пыль, не думать о лете, помыть пол, оставаться в настоящем, разложить вещи, не замирать, чувствуя знакомый запах или слыша смех на улице.       лена заканчивает только к закату. руки отваливаются, зато голова пустая, шуршит единственной мыслью — безобидной, безопасной, беззубой усталостью. ни тревог, ни сюрпризов.       хочется присесть, но ноги тянутся пройтись, и сердце тоже рвётся непонятно куда. как там говорят — дурная голова покоя не даёт? не наш случай. у нас тут всё запущено, закончено — конечная.       лена встаёт у калитки, слушая шуршание ватных штанов пробегающих мимо детей и скрип снега под беспорядочными шагами. вдыхает поглубже и доверяется ногам — надеется, что они не такие дурные, как сердце.       пожалуйста, ни тревог, ни сюрпризов.       ноги, дурные, приносят её в единственное место, дорогу куда ещё помнят. пляж выглядит диким: каменистый, выстуженный. оглушительно пустой. море — стальное и тяжёлое — бьётся о камни, будто хочет размолоть их в пыль, подхватывает падающие на гребни снежинки. точно такое же, как десять лет назад, ни капли не изменилось. по его берегу она гуляла с бабушкой. и с… да с кем только не.       их следов не осталось на гальке.       старый дощатый причал прогнил и покосился, лишь едва-едва виднеется из-под снега. раньше он казался больше. или она сама была меньше.       лену тянет туда, как мотылька на амбразуру костра, — дурное-дурное сердце — но она не подходит близко, замирает на тротуаре у границы пляжа и слушает тоскливый крик чаек. около причала ей мерещится старая лодка. сбоку, на тротуаре, мерещится знакомая поступь — снег скрипит под быстрыми шагами.       и застывает.       лена не оборачивается, но даже боковым зрением видит кудри, торчащие из-под шапки. смотрит на море — и в волнах всё равно видит кудри. сердце, дурное и дурацкое, пропускает удар. потом ещё с десяток. а потом пускается бежать радостным щенком — хатико, который дождался. оно, оказывается, десять лет ждало еë.       — лë… — вера обрывает себя и тут же поправляется: — лена. привет.       сердце застывает не добежав, принюхивается недоверчиво: точно она? голос кажется другим — ниже. хриплым, как будто горло болит.       лена открывает рот и закрывает. никак не получается вспомнить, сколько звуков должно быть в этом дурацком «привет». сколько слогов. как оно звучит? как оно должно звучать? зачем люди вообще придумали «привет»?       молчание затягивается, и она просто кивает. не смотрит на веру, но ловит взглядом облачко пара от её дыхания. лена дышать не может.       — как… ты? — свой голос ей тоже кажется чужим.       вера не отвечает, смотрит то на причал, то на воду, потом под ноги. прячет руки поглубже в карманы. время застывает, растягивается и схлопывается в одной точке, когда она наконец говорит:       — жива. а ты?       лена усмехается, и в этой усмешке больше привычки, чем правды. больше мыслей, чем смысла.       — живее всех живых. а что, не видно? теряю форму, видать.       и наконец поворачивается. вера стоит напротив будто одними очертаниями — едва различимые карандашные штрихи поверх гуаши. приходится моргнуть, чтобы увидеть её целиком.       в еë волосах затерялась седина. спина горбится, будто она носит на себе тяжесть. она почему-то кажется маленькой.       она так изменилась.       походка всё та же. она по-прежнему прячет взгляд в море. наверняка всё так же злится, когда ветер играет в её волосах.       она осталась абсолютно такой же.       пауза повисает между ними тонкой ниткой, колышется на ветру. вера переминается с ноги на ногу, и снег скрипит под ботинками громче, чем должен. лена не выдерживает и разрывает паузу:       — рада была увидеть тебя. — слова, нелепые и не к месту, сами слетают с губ и опускаются на снег между ними. она не уверена, сколько в них правды. сколько в правде слов.       вера медленно кивает, будто взвешивает её слова. лене интересно, что на второй чаше. что тяжелее: четыре пустых слова или одно молчание.       она замирает, ждёт чего-то ещё — сама не знает чего. штурма, штиля, шторма? што-што-что-нибудь?       ничего.       лена прячет это ничего в карман, сжимая озябшими пальцами. липкое и неловкое несказанное разливается между ними, грозя затопить обеих, и она снова не выдерживает первой: делает шаг в сторону порта. вера остаётся на месте — замершая вне времени фигура на фоне стального моря. ветер по-прежнему треплет её кудри, бросает в лицо. она их не убирает.       лена отворачивается и закрывает глаза — под веками образ новой веры накладывается на воспоминание, не сходится углами, двоится. она не дышит. снег скрипит под шагами — под своими, под чужими. звук двоится и никак не складывается.       ни тревог.       ни сюрпризов.