память о берегах

      когда вера отрывает взгляд от позëмки под ногами и видит лену, она думает: всё, свихнулась. смена была тяжёлой, всё тело гудит, она вымоталась, и собственный мозг записался в предатели. воспоминание вылезло из головы, из сердца и встало посередь дороги, смотрит на волны. моргнуть — растворится в снегопаде.       вера моргает. лена почему-то не исчезает.       она застывает камнем в паре метров. открывает рот, и из него само собой — по привычке, по дурости — почти вылетает полузабытое прозвище. лена крупно вздрагивает, здоровается в ответ, и голос звучит совсем по-другому — а может, просто забылся. кто-то говорил ей, что голоса первыми исчезают из памяти. остаются лица, запахи, эмоции, но звуки растворяются во времени. может, голос лены внутри неё тоже с годами выцвел, потерял форму, как стекляшка, обточенная волнами, стал круглым и безликим. неузнаваемым.       вера продолжает рассматривать её украдкой, пока ещё можно. она стала выше — теперь приходится задирать голову. волосы, кажется, стали еще длиннее — куда только растут? в уголках губ залегли морщины от частых улыбок.       лена наконец оборачивается — и не улыбается. вера переводит взгляд почему-то на её руки. ногти неровно обгрызены, ранка у большого пальца вот-вот закровит. она ковыряет её ногтем второй руки. вера отворачивается, думая о голубом лаке, о твёрдой круглой мозоли от карандаша на пальце. кажется, её там больше нет. внизу море разбивается о берег и оседает пеной на камнях.       море в её груди колышется, едва живое — ни прилива, ни шторма.       лена прощается и медленно уходит, далёкая и совсем незнакомая будто. вера смотрит ей вслед и не узнаёт. два силуэта — настоящий и призрачный — никак не складываются, детали не подходят, рассыпаются в руках.       она остаётся стоять, глядя на заметëнный причал. ветер бросает волосы в лицо, но она не шевелится, только вдыхает несколько раз поглубже. дурацкое сердце колотится, как будто бежала марафон и врезалась на всей скорости в стену — разбитые колени и нос всмятку. и вообще всё — всмятку.       когда чужие шаги почти растворяются в шуме улицы, вера разворачивается и идёт в другую сторону. домой. ноги сами обходят ямы, перешагивают сугробы. маршрут привычный, заученный до миллиметра — можно вообще не смотреть. и она не смотрит. перед глазами пляшет пляж, в голове пусто и гудит, как если приложить раковину к уху.       дома её встречают два лучших друга: тишина и туман. туман старый совсем стал — морда всё белее, встает всё медленнее, но хвостом молотит по стене так же радостно. вера тяжело опускается на корточки — ноги болят и едва сгибаются, — зарывается лицом в его шерсть. пахнет псиной, солью, домом. туман лижет её ухо — волосы и шапка остаются в слюнях.       — дурак ты, — шепчет вера ему в шею, вытираясь рукавом. — пойдём. домой.       он вертится вокруг неё, бросается под ноги, пачкает штаны — избалованный до ужаса. мама не позволяла пускать его в дом, кормить с рук, валяться по земле в обнимку. ругалась всегда: «много будешь ему разрешать, он на шею сядет и не слезет. и будешь везде его с собой таскать, пока хребет не переломится». вера улыбалась и тренировала спину — чтоб не переломился. теперь, когда мамы нет, туман ходит, где хочет, спит, где понравится, и составляет вере компанию по вечерам, чтобы не вылось в пустом доме.       они садятся ужинать в молчании. пëс поглядывает на неё со своего места, потом подходит и опускает морду на колени. смотрит глазами своими выцветшими, как будто всё уже знает.       вспоминается, как он бегал по берегу щенком совсем, как лена сначала шугалась: «огромный такой, вдруг он меня сожрёт». вера хохотала и издевалась: «конечно сожрёт. не знала, что ли? приезжие девчонки здесь все пропадают. у него в желудке».       и как потом лена носилась вместе с ним, кидала палку, а он не приносил — убегал с ней по кругу, дразнился. «весь в хозяйку», — фыркала, устав носиться, она.       а вера думала, что он точь-в-точь лена: наглый, упрямый и всегда заставляет её смеяться.       она треплет пса по холке, улыбается уголком губ.       — всё-то ты знаешь.       проходит в спальню. свет не зажигает — зачем? тело помнит каждый угол. проводит рукой по накрытой тряпкой швейной машинке, которой так и не научилась пользоваться, поправляет вязаную салфетку на столе — незаконченную. мама её вязала, сидя в старом скрипучем кресле: почти каждый день по ряду. поправляла истрепавшийся рукав домашней водолазки и говорила: «вот закончу — куплю себе новую кофту». не купила.       вера сдвигает вчерашнюю кружку с остывшим чаем и ставит на её место другую. садится в кресло, которое больше не скрипит. за окном темно — хоть глаз коли. последний живой фонарь едва-едва мигает, как будто ему тоже кто-то глаз выколол. мысли копошатся в голове червяками, извиваются и сворачиваются в вопросы.       зачем она приехала?       сама не спросила, дура.       надолго?       какая разница. уедет — и правильно. здесь делать нечего.       уедет ли?       она трясёт головой, отгоняя эти мысли, отгоняя лето, и солнце, и колкость гальки под ногами. запирает их в чёрном ящике затонувшего корабля — там, где им и место. давно пора уже спать. утром на работу — она ждать, пока ты проворочаешься и уснёшь, не будет.       кровать, когда вера укладывается, шатается на старых ножках — нужно будет их проверить. во сне память и реальность завязываются морским узлом: таким хитрым, что и не разобрать, что где. скрип кровати сплетается с шёпотом, сквозняк оборачивается шумным дыханием на подушке сбоку, и звенит смех-смех-смех. топит её волнами.       утро начинается с тумана. в прямом смысле: пёс суёт мокрый нос в ладонь, требует завтрака, требует гулять, требует всего-всего-всего. вера матерится сквозь зубы любя, треплет по холке и натягивает штаны. он тут же вгрызается в край штанины, тянет и рычит. старый уже, а всё туда же. она отпихивает наглую морду в сторону — не больно, а так, для проформы, и идёт на кухню. цокот когтей несётся следом.       зевая и разминая шею, она греет собачью кашу, пока этот придурок крутится под ногами и чуть не сносит её. за окном серо и хмуро — утро ещё не наступило на город, но и ночь уже не топчется. мир застыл где-то между временем, между сном и явью, и просыпаться, ленивый, не торопится.       каша разогревается, чайник щёлкает выключаясь, и они садятся завтракать. кусок бутерброда в горло не лезет, застревает то тут на прямой, то там на изгибе, но вера упорно проталкивает его и запивает чаем.       телефон под рукой вибрирует: даша кидает мем в рабочий чат. вера хрипло смеётся. сообщения сыплются зерном — никто уже не спит. саша кидает фотку кота, дядь витя вклинивается с пойманным хариусом, и вера встраивается в общий хор, щелкая сидящего на соседнем стуле тумана.       дорога к порту лежит вдоль берега — всегда лежала, сколько она себя помнит. утро там смазывается туманом, тускло рябит сигнальными огнями — за ними тянется полынья от ледокола и небо, штопаной-перештопанной серой тряпкой заправленное за горизонт.       море шумит, перекрикивается с чайками на одном им понятном языке. в детстве вера, помнится, тоже пыталась вести с чайками беседы — они разлетались едва она появлялась на берегу, а в конце концов одна вообще на голову насрала. с тех пор не пытается.       в порту в нос бьёт запах мазута, рыбы и соли. местные коты сбивают с ног еще на подходе, пихаются и трутся круглыми боками — обнаглели совсем, пригретые и прикормленные. вера всё равно присаживается погладить каждого. лебёдки гудят, мужики орут что-то с утра пораньше — привычный организованный, дребезжащий и матерный хаос порта. она кивает вахтёру, проходя мимо.       в бытовке бросает сумку и опускается на табуретку. там шум ещё хуже — из старого кассетного магнитофона хрипит «бутырка», кто-то ржёт, саша шнурует ботинок и орёт в телефон:       — да ебал я, сам принимай. — он кивает вере и показывает знак пис. говорит в трубку уже тише: — ладно, потом.       — доброе утро. — она вешает куртку на гвоздь, стягивает шапку — волосы трещат от электричества и топорщатся гнездом.       — оно самое, — саша трёт лицо. — сменщик заболел. теперь я в ночь. она коротко, сухо смеётся:       — лох.       — иди ты. — он кидает в неё скомканную бумажку со стола, но смеётся тоже. знает, что она не всерьёз.       из угла доносится насмешливый дашин голос:       — не ссорьтесь, дети мои.       она сидит на подоконнике, как на насесте, нахохлившись смешным воробьëм, и греет руки о кружку. лицо уставшее — после ночной ждёт, чтобы сдать смену. вера кидает ей конфету — всегда держит при себе пару штук на всякий случай. старая привычка.       — о. — даша ловит и расплывается в улыбке. — святая женщина.       саша косится на них, надувает губы:       — а мне?       — а тебе хуй с маслом, — смеётся вера, а даша показывает ему язык.       — спасибо хоть с маслом.       он строит из себя обиду, выкладывает стену по кирпичикам: руки скрестит, отвернется, хмыкнет погромче, чтобы точно все знали. даша ржёт — давится конфетой и смехом одновременно. вера завязывает шнурки, слышит, как сашу тоже прорывает — стена разваливается доминошной башней, гремит хохотом. внутри разливается что-то тёплое — дурацкое до зубного скрежета, привычное и своё.       вера выходит на улицу, и после душной вонючей бытовки ветер бьёт в лицо свежестью и солью. хлещет по щекам почти нежно. порт по-прежнему гудит: брякает металл, ворота скрипят. она задирает голову, строит гримасы галдящим над головой чайкам. вдыхает белое-белое небо.       — вер, — саша выныривает следом, щурится от яркого света и поправляет свои вечно лохматые патлы. ветер тут же игриво подхватывает их и бросает на глаза, — там виталий петрович сказал, контейнер с четвёртого пирса наш.       они идут мимо погрузчиков, механиков, докеров, докуривающих последнюю перед началом смены. продираются медленно, как по бурелому, где каждое дерево норовит с тобой языком почесать. вера здоровается, но от разговоров отмахивается — иначе весь день простоит. саша наоборот успевает со всеми поболтать и собрать все сплетни — люди к нему тянутся.       контейнер стоит у края, ржавый, с распахнутыми створками. за ним море, и веру тянет туда. урвать хотя бы пару секунд поздороваться, помолчать с ним наедине — и не шагнуть в волны. море раскачивается ветром, гоняет от горизонта пушистых белёсых барашков. молчит. вера кивает ему, как старому другу, вдыхает поглубже и отворачивается. пора работать.       монотонный, ровный ритм: поднять-перетащить-поставить. проверить накладные. поднять-перетащить-поставить. смеяться со всеми, когда саша едва не роняет ящик на ногу. поднять-перетащить-поставить. перетянуть потуже непослушные волосы. поднять-перетащить-поставить. перекинуться новостями с дядь колей. поднять-перетащить-поставить. не думать.       к обеду они скидывают последние ящики, виталий петрович кивает довольно, хлопает обоих по плечам — кажется, ломает лопатку, — и велит валить греться.       в бытовке уже согрели чайник, заварили дерьмовый три-в-одном и достали бутерброды. пахнет дешёвой копчёной колбасой и чем-то горелым. вера падает на подоконник — спина гудит, как старый причал, по которому пару-тройку раз проехал трактор.       она разогревает свою гречку, заваривает чай и жуёт, слушая, как саша травит дурацкий анекдот про записку — его любимый. он делает драматическую паузу, ждёт, пока кто-нибудь пихнëт локтем под рёбра и заканчивает.       — ну ëбаный… — тянет кто-то с пола, и бытовку плотным одеялом накрывает смех.       к вечеру вера чувствует, что трактор проехал не только по спине, но и по ногам, и рукам — пальцы не разгибаются. ветер стихает. непривычную, хрупкую тишину не разбивают даже чайки, и снег под ногами скрипит будто шёпотом. колючий воздух выстужает горло, если вдохнуть поглубже. призраков на дороге нет. вера ускоряет шаг, забегает в магазин. над головой позабытым смехом звенят колокольчики.       — здравствуйте, — кивает она радостной продавщице, тёть тае.       — привет, вер. с работы?       она снова кивает, разглядывая полки и прилавки.       — как дела-то твои?       — всё хорошо, спасибо. хлеб сегодняшний? дайте булку. и масла сливочного. у вас как? — поддерживает вежливый, бессмысленный разговор.       продавщица оживляется — только и ждала вопроса. хвастается, что внук в большой город поступать собрался, жалуется на больные ноги: «ну, кому я говорю, ты-то знаешь», зачем-то пересказывает вчерашний сон. вера кивает, почти не слушая, и едва успевает между фразами перечислять продукты.       — на похороны съездила, вот и снится всякое. ты-то была?       вера выныривает из мыслей, ловит едва не сорвавшуюся с крючка нить рассказа. и всё равно не понимает.       — где была?       — ну на похоронах. баб марфу хоронили на той неделе.       она застывает — мысли разбегаются крысами с тонущего корабля. реальность расплывается, время замедляется — вера считает секунды и сбивается уже на третьей.       тëть тая продолжает:       — тут и внучка её приехала — ленка. вы с ней всё бегали одним летом, помнишь? — помнишь? — приехала только что-то поздно, на сами похороны-то не явилась.       хлеб под пальцами сминается, хрустит почти оглушительно. она сглатывает и расслабляет руку. отвечает механически, складывая мятую буханку в пакет:       — ей добираться сюда долго. не успела, наверное.       тёть тая кивает то ли с сочувствием, то ли с укором, то ли всë сразу. продолжает говорить, плавно дрейфует с темы на тему, пока наконец не заходит следующий человек и вера не сбегает.       ветер уже успел снова подняться, гоняет и вихрит снег, толкает в спину, торопя домой. она назло не торопится, пинает снежный ком. пакет неудобно оттягивает руку, и вера перекладывает его в привычную правую. где-то на дне мозга камешком в сапоге мешается мысль: бабушка лены, оказывается, умерла. а она даже не знала. и не спросила при встрече. в следующий раз нужно будет что-то сказать. если он будет — следующий-то. лену здесь ничего не держит. она наверняка уже уехала обратно.       вера стряхивает эти мысли, как снег с сапог, прежде чем зайти в дом. незачем тащить за собой.       уже лежа в кровати пишет в беседу своим придуркам: «завтра всё в силе? во сколько?». придурки выныривают один за другим: саша, отлынивающий на смене, присылает умирающий стикер, даша отвечает по делу: «чтобы в семь у меня как штык, иначе на штык посажу». вера мягко смеётся и блокирует телефон.

***

      дверь открывает саша — лохматый, как веник, и в растянутом свитере. как у себя дома.       — опаздываешь, — говорит вместо приветствия, хотя у неё в запасе ещё двадцать секунд. — даша уже третью порцию пельменей сожрала.       с кухни доносится возмущённое:       — саня, ну-ка не пизди там!       вера скидывает куртку, оставляя на привычном крючке. у ног трётся раскормленный до формы шара кот, принюхивается брезгливо — рыбой не пахнет, зато наверняка пахнет псиной. не дождавшись угощения, он пару раз приветственно хлещет веру хвостом и гордо уходит на кухню. там играет музыка, мигает на окне гирлянда с нового года, даша возится у плиты.       — о, верка! — она угрожающе оборачивается с лопаткой в руках. — иди помогай, а то этот только жрать умеет.       — неправда, я ещё пить умею, — хохлится саша. — и я помогаю.       вера слушает их перепалку вполуха, моет руки и накрывает на стол. ужин выходит смешным и детским: будто мама уехала и впервые оставила тебя за старшего. на стол идёт всё из всех закромов: колбаса, помидоры, печенье, огурчики солёные по рецепту дашиного папы, чипсы и — на почётное место в центре — пельмени.       саша первым делом тянется к печенью и получает по рукам.       — за что?       даша переставляет тарелку подальше.       — сначала ужин, потом сладкое. как у всех нормальных людей.       — я мужик тяжёлого труда, с ночи, мне сахар нужен.       — мужик тяжёлого труда пусть жрëт, чë дают, пока не дали по ебалу.       слушая перепалку в полуха, вера потихоньку утягивает кругляшок колбасы для кота. саша оборачивается к ней за поддержкой, и она не придумывает ничего лучше, чем похлопать его по макушке. даша взрывается хохотом, аж слëзы выступают, и фыркает в свою тарелку — какие же придурочные, а.       постепенно на столе остаются только закуски, и даша куда-то отходит. гирлянда на окне переливается и мигает завораживающе, вера засматривается и почти пропадает. реальность понимающе убавляет звук сыплющимся из телевизора голосам.       саша кидает в неё хлебный мякиш.       — чего молчишь?       она переглядывается со своим отражением в стекле, прищуривается, пытаясь сквозь черноту разглядеть небо и россыпь первых звёзд.       — задумалась.       — а ты умеешь? — он разваливается на стуле и закидывает ноги на соседний.       вера не отвечает сразу. даша с любопытством выглядывает из соседней комнаты, саша перестаёт жевать. буравит её взглядом, будто у неё подо лбом залежи нефти, не меньше. вера мотает головой, приподнимая уголки губ — не волнуйтесь вы, всё хорошо. хо-ро-шо.       — а у нас праздник? — она меняет тему, кивая на бутылку и бокалы в руках даши.       — просто захотелось. вы же не против, — та даже не спрашивает — решила всё за всех.       с ней всегда так: если приспичило, то попробуй откажись. ещё в училище она могла среди зимы заявить, что ей срочно нужно море, солнце, солёные волны — верка, как ты не понимаешь, — и они тащились на пляж, пили чай из термоса и морозили жопы на камнях. солнца никакого не было — туман и дубак, — но даша закрывала глаза и улыбалась пустому небу.       — чего опять пропала? — даша пихает её бокалом.       — вспоминала, как зимой на пляж ходили.       — ой, не напоминай. — она морщится. — я там цистит заработала. мама таких пиздюлей вставила…       — а я помню, — влезает саша, жуя печенье — добрался под шумок. — вы меня не позвали, — тянет отголоском старой обиды.       — потому что ты бы ныл. — вера отпивает шампанское.       — я бы не ныл.       — ты всегда ноешь.       — это потому что вы меня не цените.       — было б там что ценить.       они плавно перемещаются на диван, телевизор трещит какой-то комедией и взрывается закадровым смехом, когда кот утаскивает у даши кусок сыра. вера блуждает взглядом по комнате, лениво отмечая, что после их с саней ухода даше придётся заново драить квартиру — и однажды она заставит их, — вытирать залитый шампанским стол, выметать из-под дивана крошки чипсов и осколки смеха.       их посиделки всегда так заканчиваются, с этими двумя иначе никак — их всегда много, всегда чересчур и через край, и вера до сих пор достаёт у себя из-под дивана карты после последнего раза.       она пригревается под фоновый шум и позволяет реальности отойти подальше и превратиться в точку на горизонте. в этом доме и не такое можно позволить.       — …лён.       вера подскакивает на месте, перед глазами проносится смех, и бег, и солнце.       — что?       — рубашку, говорю, купила — чистый лён. зацени!       она протягивает руку, трогает ткань — смех, и бег, и солнце. держит, наверное, дольше, чем нужно — ловит беспокойный, почти штормовой взгляд даши. чуть улыбается и кивает одобрительно. всё хорошо. хо-ро-шо, видишь?       — эксперт оценил, — хохочет саша и меняет тему, вспомнив какую-то историю.       бутылка шампанского плавно перетекает в две, разговор бежит ни о чём и обо всём сразу: повседневное вскользь, пара каламбуров и анекдотов от саши, рабочее-домашнее-сплетни-истории. смех мешается со словами, и ночь наступать как будто передумала — стрелки двигаются лениво, дают им наговориться вдоволь и немного друг от друга устать.       наконец даша начинает тереть глаза и зевать. гонит их, всучая в дорогу по мусорному мешку — не отпускать же гостей с пустыми руками. саша дуется, и вера отдаёт ему свой — чтоб не расслаблялся. потом шарит по карманам и вручает конфету — чтоб не расстраивался.       дома она валится в кровать без сил и без мыслей. туман тычет носом, проверяя, жива ли — вера треплет его за ухо, и он успокаивается.       ветер за окном превращается в настоящую метель, гонит снег куда-то в море, торопится и толкается, будто боится опоздать на последний рейс до весны. в голове тоже вихрится всякое — не находит себе места, не находит выхода. мысли сталкиваются, ругаются, никак не сойдутся в одном.       вера вглядывается в метель за окном. в завихрениях ей мерещится поле льна.       она засыпает — и ей снится поле льна.